Она как раз поправляла застёжку на туго шнурованном высоком ботинке, как нельзя лучше подчёркивающем её сухие щиколотки, один вид которых заставил Иртеньева немедленно отложить решение всех клятых вопросов на потом.

Полковник отошёл от окна, привлёк Ревекку к себе и, заглянув ей в глаза, спросил:

— С чем я тебя должен поздравить?

— Представь, — Ревекка мягко высвободилась, — моя поездка в Японию решена окончательно! Мне заказан ряд репортажей о жизни японцев, и ещё я обязана сообщать обо всём, что там может произойти.

— Вот как… — Иртеньев отстранился и, сообразив, о каких событиях речь, протянул: — Понимаю…

— Что ты понимаешь?

Теперь Ревекка сама повисла на шее у Иртеньева

— Как что? — пожал плечами полковник. — Ты едешь…

— А ты?

— Ещё не решил, — совершенно искренне ответил Иртеньев.

— Но хотя бы до Окленда ты меня проводишь?

— Конечно, конечно, — поспешил её заверить Иртеньев, с готовностью помогая Ревекке снять плащ…

Под звон колокола поезд плавно отошёл от перрона и покатил по туннелям, насыпям, а то и прямо по улицам. Какое-то время за окнами вагона ещё проплывали городские дома, потом поезд пошёл по самому берегу, и только после этого появились горы с дачами среди деревьев, отчего развернувшийся ландшафт стал для Иртеньева каким-то близким и успокаивающим.

Видимо, обстановка необычного города подспудно всё время давила на полковника, и от этого он ощущал странное беспокойство, проявлявшееся то в недоверии к Ревекке, то в глухом раздражении, возникавшем неизвестно откуда, а то и просто в ожидании каких-то неприятностей.

Зато теперь, когда вдоль железнодорожного полотна то и дело появлялся лес, подёрнутый багрянцем «индейской осени», полковник как-то сразу успокоился и, сам того не заметив, стал смотреть на окружающее совсем другими глазами.

К удивлению Иртеньева, собиравшегося ехать чуть ли не в пульмановском «люксе», Ревекка взяла билеты в самый обычный поезд. К тому же и вагон был не спальный, а простой, где пассажиры сидели на жёстких деревянных диванчиках.

Сначала такой способ передвижения насторожил полковника, но, присмотревшись к соседям, Иртеньев пришёл к выводу, что, похоже, здесь так принято и ничего необычного в этом нет, а когда их визави — полный мужчина в широкополом дорожном плаще и шляпе с засунутым прямо за ленту дорожным билетом — откровенно захрапел, полковник даже развеселился.

Да и сам Иртеньев, одетый, по настоянию Ревекки, уже на американский манер — в осеннюю куртку и клетчатое кепи, ничем не отличался от окружающих. Уже в вагоне по примеру других полковник сначала распустил галстук, потом расстегнул верхнюю пуговку слегка жавшего ему шею ворота новой рубашки и, забросив за спину шарф, подмигнул Ревекке.

Подруга, молча сидевшая рядом, с полуулыбкой наблюдала за его поведением и, наконец весело тряхнув этаким восточным тюрбаном, украшенным павлиньим пером, явно предназначенным держать причёсанные по-дорожному волосы, негромко спросила:

— Ну, как, похоже, освоился?

— Вроде, — усмехнулся Иртеньев и заключил: — Признаться мне самому надоела эта чопорная Европа.

— Вот видишь, — обрадовалась Ревекка, — ты всё-таки американец. Достаточно глотнуть нашего воздуха свободы, и человек становится другим.

— Вот-вот, — пошутил Иртеньев, — я этим воздухом надышался в Нью-Йорке вдоволь…

— И ничего удивительного! — Ревекка восприняла его слова на удивление серьёзно. — Нью-Йорк — город будущего и ты просто не привык к таким масштабам.