У выхода Занозы не было. Тот сидел неподалеку у стены и не в одиночестве: неуемная Рейчел, страдавшая, должно быть, бессонницей (в ее-то годы!), находилась при Страннике и по мере сил мешала ему нести караульную службу. Выйди Михаил чуть позже, он рисковал бы оказаться в неловком положении человека, заглянувшего посреди ночи в чужую спальню. Личная жизнь шла своим чередом, к невзирая на военное положение, а для некоторых она приобретала в полевых условиях особую остроту.

— Лютики-цветочки у меня в садочке… — направляясь за угол, спел Михаил первое, что пришло в голову, надеясь, что песня будет услышана караульными и их личная жизнь не успеет зайти слишком далеко, пока он тут бродит.

Хотя небо над головой выглядело беспросветным — явно ночным, — но ночного мрака не было и. в помине: в маленький мирок щедро лился свет из многочисленных «картин». Михаил ощутил себя единственным зрителем в панорамном кинотеатре, где показывают много картин за раз. Клякса висела посреди этого паноптикума черным пауком и едва заметно зловеще пульсировала. «Странное дело, — думал Михаил, — множество мирков беспрерывно движутся, перемешиваясь, и в каждом есть Клякса, висящая неизменно на одном месте. Стало быть, Клякс много? Или все-таки одна?..»

Михаил, отливая, в раздумьях пялился на Кляксу, как вдохновенный поэт на полную луну, как вдруг от нее, без малейшего на сей раз звука, что-то отделилось — словно бы капля черного яда, и упало где-то за домом, вне поля зрения Михаила. Ничего подобного он раньше не замечал, да и часовые не докладывали.

«Ага, начинается!» — подумал Михаил с каким-то нервным энтузиазмом, радуясь тому, что оказался в этот момент бдящим. Привел наскоро себя в порядок и побежал за угол, рассчитывая первым поднять в спящем стане тревогу. Но его уже опередили: не зря, оказывается, он призывал караульных к бдительности своей песенкой про цветочки и садочки. Когда Михаил вырулил из-за угла, Заноза стоял перед входом в полной боевой готовности (в хорошем смысле этого слова), а Рейчел успела уже скрыться в здании и, судя по доносящимся оттуда звукам — отрывистым выкрикам и шуму, — выполняла там роль будильника.

— Видел? — бросил на бегу Михаил Занозе и сразу нырнул в зал. Там все уже проснулись, вокруг костра сидели, протирая глаза, невоеннообязанные, остальные были уже на ногах. Петр вовсю отдавал распоряжения. Карриган что-то тихо говорил, наклонившись к только что проснувшейся Илли.

— Наружу не выходить! Серега, Рейчел, следите за стенами, Рик, держи вход! — командовал Петр.

— Там снаружи остался Заноза, — сказал Михаил.

— Пусть караулит, — ответил Петр, после чего в зале повисла напряженная тишина: все ждали нападения. Заноза во входном проеме так и не показывался — должно быть, и вправду караулил где-то снаружи или отправился на разведку: Михаил уже понял, что Странники — народ отчаянный…

Ожидание — особенно ожидание неминуемой беды — имеет отвратительное свойство претворять каждое мгновение в отдельную мучительную вечность, и сейчас этот неприятный закон развернулся во всю свою силу: Михаилу показалось, что Клякса успела породить целую армию злобных тварей, они уже не спеша отобедали Занозой, а потом, никуда не торопясь, обложили дом, готовясь штурмовать его со всех сторон.

Когда на пороге возникла фигура Странника, Михаил испытал искреннее облегчение: все-таки жив, бродяга! Заноза, стоявший в проеме спиной попятился, а сразу вслед за ним вход загородило нечто, не имеющее аналогов для сравнения в реальном мире, и сразу втиснулось в помещение: какой то причудливый сгусток, слепленный из сплошных бугров, зубов и щупалец с одним продолговатым желтым глазом посредине. Страшилище было до того гротескно-нелепым, что Михаил даже не испугался при его появлении, чему сам немало удивило задним умом.