– Поразительной красоты вещь, – испросив взглядом разрешения, Гук откинул крышку, сверкнувшую перламутровой инкрустацией, и прогулялся пальцами по клавишам, извлекая глубокий звук, то возраставший, то затихавший под его умелой рукой. – Даже не знаю, что сказать. Чудо.

Он обернулся к Ане, быстро спросив:

– Вам не жалко с ним расставаться?

– Как ни странно, нет. Мне приятна мысль, что инструмент будет находиться в музее, а я куплю себе что-нибудь попроще, не такая уж я великая музыкантша.

Мучительно размыслив, удобно ли предложить Дмитрию макароны с сосиской, она решила не рисковать, барон всё-таки, и вежливо поинтересовалась:

– Хотите кофе с тортиком?

– Хочу, – ответил он без китайских церемоний и признался: – Честно говоря, я ещё не ужинал.

– Я тоже, – обрадовалась Аня и переспросила нового знакомого уже по-свойски, как старого друга: – Будете есть макароны с сосисками и салат из помидоров? Когда я остаюсь одна, я себе практически не готовлю.

– Одна? А где семья?

– Сын у дедушки в Сибири. Папа увёз его к себе на лето и пока не торопится возвращать обратно. Там чудесно – лес, воздух, парное молоко от соседской коровы. Да и не место детям летом в городе.

– А муж?

Правда или почудилось, что при этом вопросе глаза фон Гука стали смотреть на неё чуть внимательнее?

– Я разведена. Мы с сынишкой живём вдвоём. Есть ещё мой папа, но он геолог и постоянно живёт в Сибири. Больше у меня никого нет.

«Зачем я это рассказываю?» – сама себе удивлялась Аня. Обычно она не торопилась посвящать посторонних в свою жизнь.

Под пристальным взглядом посетителя она то и дело краснела, на фоне его красоты чувствуя себя неуклюжей, как самодельная баба на чайнике, которую она сшила в шестом классе на уроке труда. Движения стали суетливыми, неловкими. Макароны, ломаясь, разлетелись по полу кухни, а целлофан, как назло, намертво прилип к сосискам и не желал отдираться.

– Скоро будет готов ужин, – с наигранной живостью сообщила Аня Дмитрию, от души желая себе провалиться на этом самом месте прямо с зажатой в одной руке помидориной.

«Точно, ну совершенно точно, он считает меня полной дурындой», – вынесла она себе вердикт, даже не подозревая, насколько далека от истины: Дмитрий Гук смотрел на неё, любуясь каждым её движением.

Ему нравилось в Ане всё: мягкие локоны вокруг чистого лба, открытый серый взгляд, мелкие веснушки, раскиданные по небольшому носу. Но больше всего его пленяло милое старомодное смущение, заставляющее Анины щёки нежно пунцоветь от его взглядов и вопросов. Впервые Дмитрий Сергеевич Гук обратил внимание на эту молодую женщину ещё зимой, когда привёл на выездное занятие очередную группу студентов архитектурно-строительного университета. Шёл сильный снегопад. Пробуксовывая колёсами, машины вязли в снегу, застывали вдоль дорог, как дохлые жуки после опрыскивания дустом. Поэтому, верно прикинув обстановку на дорогах, Дмитрий решил поехать на метро. И не прогадал, явившись к месту сбора у библиотеки на полчаса раньше назначенного строка.

Девушка стояла во дворе и, никого не замечая, смотрела на снегиря, скакавшего с ветки на ветку, выбирая засохшие ягоды рябины. Бледно-зелёная дублёнка туго обхватывала статную фигуру, а оренбургский платок, сползший на затылок, приоткрывал гладко зачёсанные волосы, делая незнакомку похожей на учительницу из старых советских фильмов. Крупные хлопья снега плавно опускались на белое лицо с румяными щеками, и девушка чуть помаргивала, стряхивая с ресниц капельки влаги от тающей пороши.

Отточенным взглядом профессионального архитектора, в её облике Дмитрий вдруг уловил сходство неизвестной с другой девушкой, нарисованной на куске старого ватмана в фамильном альбоме.

– Запомни, как следует, это твоя прабабушка, Анна Ивановна Веснина, – говорил маленькому Диме отец, указывая на графический рисунок, вклеенный рядом с семейными фотографиями.