Решится ли злой ум разрушить единство славян, веками спаянное, хлебом и потом, дымом и кровью скрепленное? Отдать на откуп западникам… да ведь сами же славяне не потерпят!

Можно разбить дружину, даже соборную, постаравшись. Баклу-бей как раз для этого в Угорье и запущен. И подготовлен, что скрывать, на славу. Но это еще не значит землю взять. Людей-то, чай, не перекроишь.

И вдруг вспомнились Упряму «лекарственные мальчики» из Перемыка. А что, таких и перекраивать не надо — уже готовы. К ним любой чужеземец приди, даже с мечом окровавленным, они его расцелуют и, в рот заглядывая, учиться станут. Учиться забывать заветы отцов, учиться презирать самое существо свое…

Упрям мотнул головой. Нет, это чушь, бред болезненный! Похмельный. Таких мало, правда ведь? Они погоды не делают, как первая ласточка не делает весны.

Однако если уж думать всерьез, то стоило бы задаться вопросом: а откуда они вообще взялись? Как завелись-то? Должно быть, от безделья. «Надо будет, наверное, князю рассказать про «лекарственных мальчиков» — он умный, получше моего сообразит». И все же Упряму казалось, он верно чувствует: от безделья все и от зависти. Чего увидят — захотят, истинной цены не ведая.

Но если Бурезов и правда рассчитывает на таких — он просчитался. В Дивном не много найдется «лекарственных мальчиков»… хотя, с другой стороны, в Дивный и чужеземцы не вторгнутся. Не скоро, во всяком случае, даже по задумке Бурезова, посмеют. И все равно, хоть бы он свое коварство на полвека вперед продумал, — просчет. В столице воздух другой, не заведутся там «лекарственные мальчики». Бездельничать некогда, а завидовать нелепо, глядя, как полмира к славянам на поклон идет. Нет, не коснется Дивного зараза. И Ладоги, и прочих городов престольных. И нарочно их не разведешь: ведь дураков, как известно, не сеют, не жнут — они сами родятся.

Или сеют? И жнут? Пословица-то говорит только о том, что никто этим намеренно не занимается — а ну как найдется умник, займется?

«Нет, это я о чем-то не том думаю, — попрекнул себя Упрям. — Мне бы стоило список Маруха в памяти еще раз прогнать, записи Наумовы вспомнить — ведь не успею уже поработать с ними. А я тут нелепицу разрисовываю: дураков растить — вот глупость-то!..»

Ой, как нога затекла… ему, кажется, было удобно? Упрям шевельнулся, распуская петлю вокруг занемевшей руки — и тут котел с небывалой силой рвануло куда-то вверх.

— Э-ге-ге-ге-гей! — донеслось оттуда.

Ветер упруго хлестнул по лицу, забил воздухом глотку, заставил зажмуриться. Упрям успел заметить, как земля внизу понеслась с невероятной скоростью. Отвернул лицо, приоткрыл глаза — точно: лес в сплошной зеленый ковер слился, ручьи и озерца мелькают голубыми росчерками. И живот вроде как пустотою сводит, к спине прижимает, приплющивает.

— О-го-го-го-гооой! А-ха-ха-ха-ха-ааа!

Упрям извернулся и, щурясь, разглядел волхва. От удивления челюсть отвисла: старик стоял в люльке, как лихой наездник на возке и, держа посох вдоль линии полета, мерно раскручивал наговоренную часть посолонь. Седые волосы, бороду и накидку трепало ветром. Теперь он летел на одной высоте с Упрямом, и котел тянула за люлькой не столько магия, сколько веревка, на которой Упрям и повис, ибо котел закрутило, и он вращался на схваченном веревкой ушке.

А Нещур просто плакал от восторга:

— Ох, силы небесные, хорошо-то ка-а-ак! С ветерко-ом! Э-ге-гей!

«И-го-го», — мрачно подумал Упрям. Руки слабели, а до волхва сейчас, поди докричись.

Однако Нещур скоро вспомнил о приличествующей возрасту степенности, замолчал, оглянулся назад… и поспешно закрутил посох обратно. Веревка ослабла, котел выровнялся, и Упрям смог в него залезть.