Он знал, что она догадалась о его намерениях. Каким-то неведомым женским чутьем она поняла, что он подозревает Милна (или Майлса — неудивительно, что убийца пользуется вымышленным именем). Он знал также, что перспектива их новой встречи ужасает ее. Но если заговорить об этом в открытую, только завяжется очередной спор.

— Мой черный галстук! — воскликнул он. — Галстук тоже у него.

Она не соглашалась признать весомость его аргументов.

— Ты не должен возвращаться туда, Брет. Я запрещаю тебе!

В нем вспыхнула злоба.

— Ты используешь странное слово «запрещаю». До сих пор оно не входило в твой лексикон.

Она посмотрела на него отсутствующим взглядом, как будто ее сознание было сосредоточено на какой-то проблеме, некой внутренней боли, каком-то далеком несчастье. Когда он в первый раз заговорил с ней на вечеринке у Билла Леви, она показалась ему старой знакомой. А теперь стала незнакомкой. Ее каштановые волосы были уложены слишком аккуратно под яркой шляпкой. На лбу и в уголках распухших век пролегли мелкие морщинки. Оранжевая губная помада казалась неестественно яркой на фоне бледной кожи и была положена густо.

— И все равно я запрещаю тебе это.

— Очень жаль.

Его лицо застыло и обострилось. За глазами появились болевые точки — признаки сердитого настроения и отчаяния. Он положил руку на ручку дверцы и надавил ее вниз.

— Подожди! — резко окликнула она. — Ты уже достаточно постарался, чтобы испортить мне жизнь. Я не позволю тебе продолжать в том же роде.

Он остался сидеть на месте, потрясенный и взбешенный ее откровенностью, которая поразила его, как удар ниже пояса.

— Может быть, ты и не чувствуешь, что чем-то мне обязан...

— Я знаю, что обязан, — вставил он, но она не прервала свою взволнованную речь.

— Мое чувство меня не обманывает. Ты почти совсем не ответил мне взаимностью, а я была верна своим чувствам к тебе, как только может быть верна хорошая жена. Понимаешь ли ты, что я жила мечтой о тебе с первого дня нашей встречи? Трудилась ради нашего будущего и страдала ради него. Я имею право просить тебя оставаться в машине и ехать со мной.

— Почему же?

— Не могу тебе объяснить.

— Тогда у меня есть право отказаться. Я знаю, чем тебе обязан, но это не означает, что ты можешь мне приказывать. Я должен расплатиться по другим счетам, расплатиться по-своему. — Брет понимал, что говорит мелодраматично и несправедливо, но он переступил порог приличий. Его голова была холодна как лед и в то же время горела, подобно сжиженному воздуху.

— Неужели твоя покойная жена важнее нашего будущего?

Ее голос звучал устало и пораженчески, как будто подспудно она пришла к заключению, что слова бесполезны. И все же ей надо было закончить этот диалог. Каждая ситуация должна находить выражение в разговоре, даже если можно было бы лучше выразить свои чувства плачем, воплем, ударами кулаков по ветровому стеклу или по каменной физиономии этого человека, сидевшего рядом с ней.

Он опять повторил то, что говорил раньше:

— Мое будущее не начнется до тех пор, пока я не расхлебаю прошлое.

— Ты не можешь расхлебать прошлое. Его нет. Оно минуло.

— Я его расхлебываю в настоящий момент.

Она попыталась иронически засмеяться, но из ее рта донеслось лишь скрипучее хихиканье.

— Ты просто ставишь себя под удар без всякой на то причины. Ради Бога, ради меня и себя самого позволь мне отвезти тебя ко мне домой.

— Не могу. Если ты этого не понимаешь, то немногое поняла во мне.

— Я люблю тебя, Брет. Тебе это о чем-нибудь говорит?

— В любви можно ошибиться.