9. В тесный ящик помещаются насекомые. Затем вам нужно… – И опять это слова наших магов от юриспруденции. Конинг никогда не пренебрегала сбором материалов по объекту разработки. Она снова медленно перечитала текст, который и так знала наизусть, до гортанного рыка понижая голос на том, что было написано жирным шрифтом. Потом завернула в распечатанный текст пузырек. Затем вам нужно посадить в ящик к насекомым Зубейда. Как нас проинформировали – о, это множественное число, это виртуозное второе лицо: комок грязи, летящий сквозь время в тех, кто, содрогаясь от отвращения, возьмет когда-нибудь в руки эти шедевры и внезапно ощутит себя замаранным соучастием в чужом преступлении – блестящий способ оправдаться, разделив вину на всех. Любой, кто задает вопрос постфактум, тоже виновен, ибо его сразу принимают в коллектив. Нас проинформировали, шепчут любопытному. Нам сообщили, что Зубейда, похоже, панически боится насекомых. Вот поэтому скажите теперь Зубейде, что насекомое, которое находится с ним в одном ящике, ядовито. А на деле вы подсаживаете к нему совершенно безобидную тварь.

– Ящик был так тесен, что он не мог там и пальцем пошевелить, – рассказал Конинг тот солдат. – Вы устно проинформировали нас о том, что посадите безобидное насекомое, например обычную гусеницу, в ящик к Зубейду.

– Так оно и было.

Крохотная комнатушка, грязного, обмочившегося от страха мужчину волокут прочь, не заботясь о том, как он себя чувствует. Стены камеры, кажется, еще вибрируют от его недавних воплей. Конинг представила, как этот человек, который только что принял от нее изуродованную и набитую деньгами книгу, склонился тогда над коробкой, протянул руку и выудил из лужи мочи ошеломленное, извивающееся, но чудесным образом уцелевшее оружие правительства в этой войне с террором.

– Через пару дней после того, как я его вытащил, мелкий гаденыш окуклился, – продолжал солдат. Он уже встал из-за стола и натягивал куртку. Его не заботило, услышит его слова кто-нибудь еще или нет. Пара посетителей за другими столиками действительно посмотрели на него с любопытством.

Конинг ждала, что еще скажет этот барыга черного рынка магии. Но он промолчал, и тогда она продолжила:

– Но он не умер.

Она внимательно разглядывала свою покупку.

– Знаю, – сказал солдат. – Не умер. – И он поднял вверх палец. – И мне наплевать, для чего он тебе понадобился. Я же вижу, у тебя прямо на языке вертится.

Он улыбнулся. Потом дружески подмигнул ей и вышел, оставив Конинг наедине с куколкой ждать, когда он отойдет настолько далеко, чтобы она могла тоже покинуть заведение.

Конинг была экспертом-самоучкой. Свое приобретение она устроила в гнездышке, заранее подготовленном из порванного на полоски гримуара и смятых в комок страниц из справочника о правилах заключения помолвки. Стала наблюдать. Ничего не происходило.

Конинг нянчилась со своим приобретением, насколько вообще можно нянчиться с окуклившимся насекомым: невосприимчивый панцирь, угловатые очертания, резко очерченные края. Не верилось, что все это соткано из нити: скорее, создание производило впечатление некоего нароста. Скопления органики и неорганики, металлических опилок вперемешку с почвой. Она набралась терпения и стала ждать, когда процесс становления существа завершится.

Метаморфоза гусеницы – это смерть. Под панцирем куколки плоть прежнего живого существа разлагается полностью, словно облитая кислотой. Одни глаза не трансформируются в другие, и ротовое отверстие не становится новым ртом. Преображение начинается с превращения тела в слякоть, столь же бесформенную, как соленый слизняк, а уж затем это жидкое nihil самоорганизуется в совершенно новое живое существо. Так что панцирь куколки – это не утроба, где одно трансформируется в другое, а камера пыток, служащая одновременно и местом рождения – и потому относящаяся к материи рачительно.