Квадратное окошко открылось, но глаза были другие – того, пожилого инспектора.

– Я хочу…

– У тебя дрожат руки.

– Какого…

– Ты страшно потеешь.

– Телефон, я…

– У тебя дергается глаз.

Хоффманн так и держал палец на кнопке. Гнусавый вой разносился по коридору.

– Отпусти кнопку, Хоффманн. Успокойся. И прежде чем я что‑нибудь сделаю… я хочу знать, как ты себя чувствуешь.

Хоффманн отпустил кнопку. В коридоре стало поразительно тихо.

– Мне надо еще позвонить.

– Ты звонил только что.

– По тому же номеру. Пока мне не ответят.

Тележку с телефоном и справочником вкатили в камеру, и седой инспектор сам набрал номер, который помнил наизусть. Он не сводил глаз с лица заключенного, смотрел на подергивающийся в тике глаз, на блестящие от пота лоб и запястья, смотрел на человека, сражающегося с собственным страхом, человека, который слушал гудки и которому никто не ответил.

– Ты неважно себя чувствуешь.

– Мне надо позвонить еще раз.

– Позвонишь попозже.

– Мне надо…

– Тебе никто не ответил. Перезвонишь потом.

Хоффманн не выпускал трубку из трясущийся руки, одновременно пытаясь взглянуть в глаза инспектору.

– Пусть мне принесут книги.

– Какие книги?

– Остались у меня в камере. В секторе «G2». У меня есть право на пять книг. Я хочу, чтобы принесли две. Я не могу целый день смотреть на стены. Книги на прикроватном столике. «Из глубины шведских сердец» и «Марионетки». Пусть их принесут, сейчас же.

Говоря о книгах, заключенный как будто немного успокоился, его уже не так трясло.

– Стихи?

– А что?

– Здесь не так часто читают стихи.

– Они нужны мне. Стихи помогают мне верить в будущее.

Его лицо, лицо заключенного, покрытое красными пятнами, как‑то просветлело.

– «И вдруг мне пришло в голову, что потолок, мой потолок, – это чей‑то пол».

– Как?

– Ферлин. «Босоногая ребятня». Если ты любишь стихи, я мог бы…

– Отдайте мне мои книги, и всё.

Пожилой надзиратель ничего не сказал; он выкатил тележку из камеры и запер тяжелую железную дверь. Снова стало тихо. Хоффманн опять сел на холодный пол и потрогал мокрый лоб. Его дергало, он дрожал, потел. Раньше он не знал, что страх виден со стороны.

* * *

Пит переместился с пола на кровать и лег на тонкий матрасик, без простыни и одеяла; он замерз, съежился в колом стоящей, не по росту большой робе и уснул. Ему приснилась Софья – она бежала перед ним, и он, как ни пытался, не мог ее догнать; он касался ее рук – но те растворялись в воздухе. Софья кричала, он отвечал, но она не слышала, его голос сходил на нет, а Софья становилась все меньше и удалялась, удалялась, чтобы потом медленно исчезнуть.

Пит проснулся от шума в коридоре.

Охрана кого‑то вела в душ или в клетку, подышать воздухом, зэк что‑то сказал. Хоффманн подошел к двери, ухо – к квадратному окошечку. На этот раз голос был другой, говорили по‑шведски, без акцента. Незнакомый голос.

– Паула, ты где?

Пит был уверен, что не ослышался.

– Паула, ты же не прячешься?

Охранник с выпученными глазами велел голосу заткнуться.

Голос орал в никуда, но точно напротив камеры Хоффманна, говоривший хорошо рассчитал, где именно его услышат.

Хоффманн съежился под дверью, сел на пол, подтянул колени к груди – ноги его не держали.