Квадратное окошечко располагалось выше центра двери. Когда его открывали, раздавался скрежет, потом щелчок.

Глаза смотрят не отрываясь.

– Что тебе?

Кто ты?

– Позвонить.

Вертухай?

– С какой стати я должен разрешать тебе звонить?

Или один из них?

– Я хочу позвонить в полицию.

Глаза приблизились, рассмеялись.

– Хочешь позвонить в полицию? Чтобы что? Сообщить, что ты только что избил директора тюрьмы? Мы тут работаем, и нам такое не особо нравится.

– Не твое собачье дело, почему мне надо позвонить. И ты это знаешь. И ты знаешь, что не имеешь права запрещать мне звонить в полицию.

Глаза замолчали. Окошечко закрылось. Шаги затихли.

Хоффманн поднялся с холодного пола и подбежал к кнопке на стене и жал, как ему показалось, минут пять.

Дверь распахнулась. Трое в синей форме. С вытаращенными глазами – теперь Хоффманн был уверен – вертухай. Возле него – еще один, такой же. За их спинами третий, знаки отличия показывали, что он из тюремных инспекторов, пожилой мужчина, лет шестидесяти.

Пожилой заговорил:

– Меня зовут Мартин Якобсон. Я здешний инспектор. Начальник отделения. В чем дело?

– Я попросил телефон. Позвонить в полицию. Это, черт, мое право.

Инспектор внимательно рассмотрел его – заключенного в робе, которая ему велика, потного, с трудом стоящего на месте, потом посмотрел на вертухая с вытаращенными глазами.

– Привези телефон.

– Но…

– Мне все равно, почему он попал сюда. Пускай позвонит.

Пит сидел на краю железной кровати, сжимая в руке телефон.

Каждый раз он запрашивал коммутатор городской полиции. Теперь гудки шли дольше, он насчитал двадцать. Двадцать гудков Вильсону, двадцать Йоранссону.

Ни тот ни другой не снял трубку.

Пит сидел в камере, где не было ничего – только железная кровать и унитаз на цементном основании. Никакой связи ни с окружающим миром, ни с другими заключенными. Никому из надзирателей и в голову не приходило, что он здесь по заданию шведской полиции.

Он влип. Спасения нет. Он остался один в тюрьме, осужденный на смерть своими соседями по тюремному коридору.

Пит разделся догола, замерз. Сделал гимнастику, вспотел. Набрал воздуху в грудь и задерживал дыхание, пока давление в груди не стало болезненным.

Он лег лицом в пол. Ему хотелось почувствовать что‑нибудь, что угодно, что не было бы страхом.

Хоффманн понял это, как только услышал, как открылась и закрылась дверь отделения.

Ему не надо было смотреть. Пит просто знал: они уже здесь.

Чьи‑то медленные тяжелые шаги. Хоффманн подбежал к двери, приложил ухо к холодному металлу, прислушался. Охранники вели нового заключенного.

И вот Пит услышал знакомый голос:

– Stukach.

Стефан. Его ведут по коридору, в камеру.

– Что ты сказал?

Вертухай, который глаза таращил. Хоффманн плотнее прижал ухо к двери, он хотел расслышать каждое слово.

– Stukach. Это по‑русски.

– У нас тут не говорят по‑русски.

– Один – говорит.

– Давай двигай!

Они здесь. Скоро их будет больше. Скоро все, кто сидит в строгаче, узнают: в одной из здешних камер жмется по углам стукач.

Голос Стефана – сама ненависть.

Пит нажал на красную кнопку. Он не снимет с нее палец до тех пор, пока не придет кто‑нибудь из надзирателей.

Они дали ему понять, что уже здесь и что его гибель – вопрос времени. Часы, дни, недели. Те, кто следил за ним, кто ненавидел его, знали: придет момент, когда ему больше нечего будет ждать.