– Звуки?

Кто‑то стоял в дверном проеме.

– Вам что‑то надо?

– Звуки.

– Какие еще, на хрен, звуки?

– Звуки. Такие… атональные. Диссонанс.

Ларс Огестам переступил порог.

– Обычно я их слышал. Сив Мальмквист. И сейчас, пока шел, ждал звуков. И вдруг понял, что прошел мимо. Что тут… тихо.

Прокурор прошел дальше в кабинет, который выглядел как‑то по‑другому, словно обрел новые пропорции и то, что раньше было серединой, исчезло.

– Вы переставили мебель?

Наконец прокурор увидел полку. Папки, предварительные расследования, засохшее растение. Кусок стены, который раньше был чем‑то другим. Наверное, как раз серединой и был.

– Что… что вы тут сделали?

Гренс не ответил. Огестам вслушивался в музыку, которая всегда звучала тут, противная и надоедливая.

– Гренс! Почему?..

– Не ваше дело.

– Вы…

– Не хочу об этом говорить.

Прокурор проглотил комок в горле. Надо было поговорить о чем‑то, что не имело отношения к юридическим делам. Он попытался – и теперь в очередной раз раскаивался.

– Вестманнагатан.

– И?

– Вам дали три дня.

Тишина. Ее не должно быть здесь, в этом кабинете.

– Три дня. На последние фамилии.

– Еще не закончил.

– Если вы все еще ни к чему не пришли… Гренс, я вычеркну это дело из списка первоочередных.

Гренс, лежавший до этого момента, торопливо поднялся, на мягком осталась продавленная тяжелым телом яма.

– Ну и вычеркивайте! Мы сделали все, как вы предложили. Позвонили, рассмотрели имена, оказавшиеся на периферии предварительного следствия. Мы нашли этих людей, допросили, вычеркнули из списка. Всех, кроме одного. Некоего Пита Хоффманна, который уже отбывает срок, именно сейчас лежит в тюремной больнице и с ним нельзя встречаться.

– Нельзя встречаться?

– Дня три‑четыре.

– И что вы думаете?

– Думаю, что это любопытно. Там… с ним что‑то не так.

Молодой прокурор посмотрел на растение и папки, которые заступили дорогу прошлому. Не верилось, что Гренс смог отпустить того, кого так отчаянно любил на расстоянии, испытывал такую жгучую потребность в этой любви.

– Четыре дня. Чтобы вы смогли допросить этого Хоффманна. Или вы свяжете его с преступлением, или я убираю дело в долгий ящик.

Комиссар кивнул. Огестам двинулся к выходу из кабинета, в котором он никогда не смеялся, даже не улыбался. Приходя сюда, он каждый раз напряженно ждал, что его снова оттолкнут, снова скажут гадость. Огестам спешил выйти из этой затхлости и потому не услышал покашливания, не увидел листка бумаги, извлеченного из внутреннего кармана пиджака.

– Послушайте…

Прокурор остановился, подумав, не ослышался ли он; но это действительно был голос Гренса, голос почти дружелюбный и даже просящий.

– Вы знаете, что это?

Гренс развернул свою бумагу и положил на стол перед диваном.

Какая‑то карта.

– Северное кладбище.

– Вы там были?

– В каком смысле?

– Были? Были там?

Что за странные вопросы. И все же у него с Гренсом наметился какой‑никакой диалог.

– У меня там двое родственников.

Огестам еще никогда не видел этого спесивца таким… маленьким. Гренс потыкал пальцем в план самого большого кладбища Швеции, поискал слова.

– Тогда вы знаете… скажите… там красиво?

Дверь в конце коридора изолятора была открыта. Заключенного из сектора «G2» провели туда по подземному ходу в сопровождении бойцов из группы быстрого реагирования.