он не должен

не должен

не

должен

– Как самочувствие, сука?

Пит беспомощно рухнул на пол, ударился щекой и подбородком и на пару секунд отключился. Нападение, вертухаи в «стакане», стены, сложившиеся в «stukach», черные комбинезоны группы быстрого реагирования… ему вдруг стало трудно дышать; он попытался выпрямиться, встать на дрожащие ноги.

Раньше он не понимал, как быстро утекает сила из тела, когда единственным твоим чувством остается предсмертная тоска.

– Не знаю. Туалет. Мне надо умыться, я весь вспотел.

Середина раковины выглядела почти чистой. Пит повернул кран и дождался, пока вода станет достаточно холодной; голову под струю, прохлада потекла по шее и спине, потом – полные ладони, он долго плескал водой себе в лицо. Он как будто пришел в себя, даже голова не особенно кружилась.

Удар пришелся в бок.

Резкая боль обожгла бедро.

Хоффманн не видел и не слышал, как крепкий длинноволосый парень лет двадцати вошел и подбежал к нему, но снаружи стояли охранники из тюремной группы быстрого реагирования, и длинноволосый не стал продолжать – пока не стал. Сплюнул, прошептал «stukach» и закрыл за собой дверь.

Смертный приговор. Исполнители уже здесь.

Хоффманн поднялся, закашлялся, ощупал бедро, удар пришелся выше, чем он думал, два ребра оказались сломаны. Надо выбираться. Сделать следующий шаг. В изолятор строгого режима. Полная изоляция, контакт только с надзирателями, никаких встреч с соседями по коридору, двадцать четыре часа в сутки – под замком в камере, ни входа, ни выхода.

Stukach.

Он должен выбраться отсюда. Он не умрет.

Эверт Гренс остановился на полпути к Аспсосу, в закусочной «О’кей» в Тэбю, и уселся на один из двух стульев у окна, взяв апельсиновый сок и бутерброд с сыром. Температура. Карантин. Дня три‑четыре.  Там, в комнате свиданий, среди рулонов туалетной бумаги и свернутых матрасов, ему хотелось колотить кулаками по стенке, но он сдержался. Бессмысленно спорить с тюремным врачом насчет инфекций, о которых он, Гренс, никогда не слышал. Гренс купил еще один бутерброд в целлофане; оставался последний отрезок пути до Стокгольма, тянуть дальше было нельзя. Возле Хаги он свернул с Е 4 на юг, проехал мимо больницы и остановился чуть поодаль, на дороге к сольненской церкви. Съезд с табличкой «Ворота № 1» был таким же длинным, как в прошлый раз.

Гренс был не один.

Посетители толпились возле парковых рабочих и леек, все шли к большим лужайкам с рядами могил. Гренс опустил окошко, было душно, воздух как будто лип к спине.

– Вы здесь работаете?

Один из этих, в синих комбинезонах, с двумя лопатами на багажнике мопеда (рабочий – или, может, кладбищенский сторож?) остановился возле машины, водитель которой так и сидел под защитой автомобильной крыши, не решаясь открыть дверцу.

– Семнадцать лет как.

Гренс обеспокоенно пошевелился, зашуршал оберткой из‑под бутерброда, проследил взглядом за пожилой женщиной, которая согнулась над маленьким серым надгробием, новым на вид, в одной руке цветы, в другой – пустой горшок.

– Тогда вы здесь почти все знаете?

– Можно и так сказать.

Женщина начала копать, осторожно помещая цветы в землю, они как раз заняли узкую полоску земли между травой и надгробием.

– Скажите…

– Да?

– Скажите… если хочешь найти конкретную могилу, где лежит один человек… как ее найти?

Леннарт Оскарссон стоял у окна в глубине кабинета, в который мечтал попасть всю свою взрослую жизнь.