|
У него не было ощущения, что он что‑то кричал. Стоя перед захлопнутой дверью, он прошептал: «Я хочу в изолятор»; вертухаи не обратили на него внимания, и тогда он чуть громче – «Я хочу в Р18», а когда никто из этих паскуд даже не шевельнулся, он заорал – наверное, наперекор всему: «Сию минуту, с‑суки!» Наверное, так и было. «Мне нужно в изолятор, сию минуту».
Эверт Гренс сидел в комнате свиданий и рассматривал рулон туалетной бумаги на полу возле кровати и матрас, обернутый пластиковой пленкой. Здесь раз в месяц тревога и желание вселялись на час в переплетенные голые тела. Гренс переместился к окну; вид так себе – два ряда мощных оград: вверху колючая проволока, внизу серый бетон. Гренс снова сел. Беспокойство, поселившееся в нем, никуда не делось; он провел пальцем по черному диктофону. Диктофон был здесь каждый раз, когда он допрашивал тех, кто ничего не видел и не слышал. Гренс помнил, как они иногда наклонялись к нему и понижали голос, прежде чем с ненавистью уставиться в пол, и ждали, пока он выключит аппарат. Гренс и сам не знал, помог ли ему хоть один проведенный в этой комнате допрос приблизиться к разгадке какого‑нибудь преступления. В дверь постучали, и вошел какой‑то мужчина. Согласно документам, Хоффманн должен был оказаться человеком младшего среднего возраста. Вошедший был другим – значительно старше и в синей униформе Аспсосской тюрьмы. – Леннарт Оскарссон. Директор тюрьмы. Гренс пожал протянутую руку и улыбнулся: – Надо же! Когда мы виделись в прошлые разы, вы были всего лишь инспектором. Вы сделали карьеру. Успели еще кого‑нибудь отпустить? Несколько лет за пару секунд. Они перенеслись в тот день, когда тюремный инспектор Леннарт Оскарссон разрешил отправить под охраной в больницу осужденного – педофила, насильника‑рецидивиста; во время перевозки тот бежал из автобуса, а потом убил пятилетнюю девочку. – Когда мы виделись в прошлый раз, вы были всего‑навсего комиссаром уголовной полиции. И вы, конечно… все еще в той же должности? – Да. Чтобы тебя пнули вверх, надо облажаться как следует. Гренс стоял по другую сторону стола и ждал новой колкости, это было почти весело, но колкости не последовало. У директора тюрьмы был отсутствующий вид, рассеянный взгляд, он о чем‑то сосредоточенно думал. – Вы приехали, чтобы поговорить с Хоффманном? – Да. – Я как раз из больничного отделения. Вы не сможете увидеться с ним. – Слушайте, я договаривался о посещении вчера. И он был здоровее всех здоровых. – Они заболели ночью. – Они? – Пока трое. Температура. Мы не знаем, что это. Тюремный врач принял решение о карантине. Им нельзя вообще ни с кем встречаться, пока мы не выясним, чем они больны. Гренс громко вздохнул. – Это надолго? – Дня три‑четыре. Пока могу сказать только это. Они посмотрели друг на друга. Говорить больше было не о чем, и они уже собрались уходить, как вдруг в помещении раздался пронзительный звук. Черный пластмассовый прямоугольник рации, висевший на бедре у Оскарссона, замигал красным. Директор тюрьмы потянулся к ней, лицо стало сначала удивленным, потом нервозным. Он старался не смотреть на Гренса. – Слушайте, мне надо бежать. Оскарссон зашагал к двери. – Там явно что‑то случилось. Сможете выйти сами?
Леннарт Оскарссон сбежал по лестнице в подземный проход, ведущий к отделениям тюрьмы. Рация снова тревожно замигала. «G2». Корпус «G», второй этаж. Там, где сидел он. Заключенный, насчет которого он, Оскарссон, только что солгал, подчинившись прямому приказу руководителя пенитенциарной службы. |
