Там, где сидел он.

Заключенный, насчет которого он, Оскарссон, только что солгал, подчинившись прямому приказу руководителя пенитенциарной службы.

* * *

Он прокричал и сел на пол.

Через мгновение они зашевелились. Кто‑то из надзирателей запер дверь изнутри и встал у стеклянной стены, чтобы не терять из виду зэков, бродивших по коридору, другой позвонил на центральный пост и попросил прислать спецгруппу для перевода заключенного в изолятор, причина – предполагаемые угрозы.

Пит перебрался на стул и теперь был частично скрыт от тех, кто ходил мимо, шепча «stukach» достаточно громко, чтобы ему было слышно.

Стукач.

Дверь в кабинет начальника Главного полицейского управления была открыта.

Йоранссон на ходу постучал по косяку и вошел. Его уже ждали. Большой серебристый термос на столе между диванами для посетителей, готовые бутерброды в мятых бумажных пакетах из забегаловки на Бергсгатан. Он сел, налил кофе в две чашки и, жадно кусая, съел хлеб – хотелось есть, тревога выгрызла его изнутри. В коридоре он медленно прошел мимо кабинета Гренса – единственного, где с раннего утра обычно горел свет и откуда изливалась, затопляя все вокруг, пошлая музычка. Теперь в кабинете было пусто – как у Йоранссона внутри. Эверта Гренса, который спал и работал за своим письменным столом и поднимался, как только за окном рассветало, в кабинете не оказалось, он уже уехал в Аспсос – ни свет ни заря, как и обещал вчера. Нельзя, чтобы Гренс поговорил с Хоффманном.  Большой кусок хлеба застрял во рту, разбух, пришлось выплюнуть его в бумажную салфетку. Нельзя, чтобы Хоффманн поговорил с Гренсом.  Йоранссон выпил еще кофе, смыл застрявший в зубах хлеб.

– Фредрик?

Главный полицейский страны сел рядом с коллегой.

– Фредрик, вы хорошо себя чувствуете?

Йоранссон попытался улыбнуться, но у него не вышло, губы не слушались.

– Нет.

– Мы все уладим.

Начальник откусил бутерброд, приподнял сыр – под ним было что‑то зеленое, перец или кружочки огурца.

– Я только что говорил по телефону. Гренс возвращается из Аспсоса. Ему сообщили, что с заключенным по имени Пит Хоффманн нельзя контактировать три, а то и четыре дня.

Йоранссон посмотрел на кусок хлеба. Судорога немного отпустила – он взял хлеб и попробовал снова наполнить пустоту.

– Неспокойно.

– Как?

– Вы спросили, как я себя чувствую. Мне неспокойно. Именно так. Чертовски неспокойно. – Интендант положил сыр на тарелочку, потом швырнул в мусорную корзину. Не попал. Горло, глотка, все пересохло. – Потому, что Хоффманну придется заговорить. И я знаю, чего мне будет стоить заткнуть ему рот.

Они и раньше палили агентов. Мы его не знаем. Бросали агента, когда вопросов становилось слишком много. Мы не сотрудничаем с уголовниками. Отворачивались от него, когда охота уже началась и преступная организация, в которую полиция внедрила своего человека, вела ее по своим правилам.

Но они в первый раз бросали агента в тюрьме, за запертыми дверями, не оставив ему ни шанса на спасение.

Жизнь, смерть.

Все вдруг стало так отчетливо.

– Что вас больше всего тревожит? – Начальник полиции наклонился вперед. – Подумайте как следует, Фредрик. Что вас тревожит? Что будет, если Хоффманн заговорит? Или что будет, если мы начнем действовать?

Йоранссон сидел молча.

– Фредрик, у вас есть выбор?

– Я не знаю.

– У меня есть выбор?

– Я не знаю!

Серебристый термос полетел на пол, когда Йоранссон резко взмахнул рукой. Шеф подождал, потом подобрал термос и посмотрел на того, кому было уже больше нечего сбросить:

– Значит, так, Фредрик.