– Значит, так, Фредрик. – Он придвинулся ближе. – Мы все делаем правильно. Как будет – так и будет. А мы все делаем правильно.  Это так. Мы не допускаем ошибок.  Мы поговорим с адвокатом, который представляет интересы тех двоих из «Войтека», которые сейчас отбывают наказание в Аспсосе. Если он  решит передать полученную информацию дальше, своим клиентам, если он  сделал это уже вчера вечером, мы не можем за это отвечать. И если его клиенты  после этого решат разобраться так, как заключенные всегда разбираются со стукачами, – мы за это тоже не можем нести ответственность. – Он больше не придвигался, но все же еще немного приблизил лицо к собеседнику: – Мы  можем нести ответственность только за наши собственные  действия, не более того.

Из окна был виден Крунубергский парк. Малыши играли в песочнице, две собаки носились, спущенные с поводков, и отказывались слушать хозяев, ждущих с ошейниками в руках. Очаровательный небольшой парк в центре Кунгхольмена, Йоранссон долго его рассматривал. Интенданту редко случалось гулять там. Странно, почему?

– Что будет, если Хоффманн заговорит?

– В смысле?

Йоранссон так и стоял у окна – из приоткрытой форточки шел свежий воздух.

– Вы спросили – что меня больше всего тревожит. Что будет, если Хоффманн заговорит?

Он сдвинул стул немного влево. Теперь ему было видно весь коридор и бильярдный стол; четверо напавших на него притворялись, что играют, исподволь наблюдая на ним. Пит ясно видел: они хотят, чтобы он понял это, он должен знать, что он – вонючий крысеныш, которому некуда бежать; тюрьма – это замкнутая система, стены смыкаются в кольцо, побежишь – и тут же наткнешься на жесткое, и это жесткое ни обойти, ни пройти насквозь. Кароль Томаш стоял ближе всех. Время от времени он поднимал руку, указывал на свои губы и складывал их в слово «stukach».

Паулы больше не существовало.

Пит Хоффманн искал в своей душе место, где сохранилось бы спокойствие. Надо постараться понять, что теперь у него другое задание – выжить.

Они знают.

Должно быть, узнали вчера вечером, ночью. С заключением в тюрьму ничего не меняется, у кого‑то есть такие каналы связи, для которых запертые двери не преграда.

– Если тебя раскроют… В тюрьме ты далеко не убежишь. Но ты можешь попроситься в изолятор.

Их было десятеро. Каски; толстые, как матрасы, щиты; газовые дубинки, чтобы утихомирить агрессивно настроенных арестантов. Группа быстрого реагирования бегом пересекла прогулочный двор, поднялась по лестницам корпуса «G»; шестеро полицейских должны были остаться на месте, чтобы не допустить нового насилия, четверо – двое впереди, двое сзади – поведут подвергшегося угрозам заключенного в подземный коридор и в корпус «С», в отделение добровольной изоляции.

– Тебе могут вынести смертный приговор. Но ты не умрешь.

Здесь тоже шестнадцать камер, «добровольный изолятор» был похож на любое другое отделение в любой другой тюрьме: будка‑«стакан», в которой сидели надзиратели, телеуголок, душевая, столовая, стол для пинг‑понга. Те, кто стремился попасть сюда, передвигались свободно, но не рисковали столкнуться с заключенными из других отделений. Питу предстояло встречаться здесь только с теми, кого он видел в здешнем коридоре.

Одна неделя.

Он будет ждать, избегать конфликтов, он поживет здесь, выживет здесь, а за дверями изолятора он покойник, каждое отделение огромной тюрьмы грозило отверткой, нацеленной в горло, или ножкой стола, которой его будут бить по голове столько раз, сколько понадобится, чтобы разнести череп на куски.