В этой камере не было вообще никаких личных вещей – ни койки, ни стула, ни шкафа для одежды, не было красок, не было души. Он никуда не выходил с тех пор, как его сюда привели, но оставаться здесь нельзя – все всё знают даже в изоляторе, смертный приговор пришел сюда раньше его самого. Тот человек в душевой ждал, когда можно будет ударить. Его губы прошептали «stukach» и пообещали, что это еще не все. Если удастся дожить до конца недели, то предстоит выживать дальше, в другом изоляторе, строгого содержания. Там заключенных отделяют не только от остальной тюрьмы, но и друг от друга, они сидят под замком круглые сутки.

Чтобы помочиться, Питу пришлось встать на цыпочки. Раковина была приделана высоковато, но туда, в туалет, он не вышел.

Потом нажал на кнопку у двери и махнул рукой.

– Чего тебе?

– Я хочу позвонить.

– В коридоре есть телефон.

– В коридор не пойду.

Надзиратель шагнул в камеру, наклонился над раковиной.

– Пахнет.

– У меня есть право звонить.

– Ты что, ссал в раковину?

– У меня есть право звонить адвокату, инспектору службы пробации, в полицию и по пяти разрешенным номерам. И сейчас я хочу позвонить.

– В этом отделении, куда ты так рвался, есть туалет в коридоре. А твоего паршивого списка телефонов я не получал.

– В полицию. Я хочу позвонить на коммутатор городской полиции. Не имеешь права не разрешить.

– Телефон в…

– Я хочу позвонить из камеры. Имею право звонить на полицейский коммутатор, чтобы меня никто не слышал.

Двенадцать гудков.

Хоффманн держал в руке радиотелефон. Вильсона нет, это он уже знал, курсы на юге Соединенных Штатов, контакт временно прервался. Но именно туда, в кабинет Вильсона, он всегда звонил, оттуда он должен начать.

Его соединили еще раз.

– Когда тебя переведут вниз, когда ты окажешься в изоляторе, в безопасности, ты свяжешься с нами и подождешь неделю. За это время мы все устроим и вытащим тебя оттуда.

Четырнадцать гудков.

Эрик не ответит, сколько ни жди.

– Я хочу позвонить прямо на коммутатор.

Я один.

С коммутатора – гудки через равные промежутки времени: глухие, бессильные.

Никто до сих пор ничего не знает.

– Здравствуйте, вы позвонили в Главное полицейское управление Стокгольма.

– Йоранссона.

– Которого из них?

– Начальника следственного отдела.

Женщина соединила его. Потом – те же глухие бессильные гудки, до бесконечности. Я один. Никто до сих пор ничего не знает.  Пит ждал, прижав трубку к уху, и размеренные гудки становились все громче, каждый гудок – еще чуточку громче. Под конец они уже рвали барабанную перепонку и смешивались с голосом из душевой, который проникал сквозь стены камеры и орал «stukach» – один, два, три раза.

Эверт Гренс лежал на диване и смотрел на полку за письменным столом, на дыру, которую он заполнил рано утром. Ряды папок и одинокий кактус заслонили целую жизнь. Если бы не пыль.  Гренс перевернулся, уставился в потолок, обнаружил новые трещины, которые расходились и соединялись, чтобы потом снова разбежаться. Он тогда остался в машине. Парковый рабочий указал ему на лужайки и деревья, которые разрослись чуть не в целый лес, рассказал о недавних захоронениях – там, далеко, ближе к Хаге. Рабочий даже вызвался проводить Гренса, показать дорогу человеку, который никогда здесь не был. Гренс сказал «спасибо» и покачал головой. Он пойдет туда как‑нибудь потом.

– Звуки?

Кто‑то стоял в дверном проеме.