|
Кабинет директора Аспсосской тюрьмы. Двадцать один год Оскарссон прослужил тюремным надзирателем, тюремным инспектором и временным исполнителем обязанностей директора тюрьмы; наконец четыре месяца назад его назначили директором тюрьмы, и он перетащил свои папки на полки (чуть длиннее, чем в его предыдущем кабинете) возле дивана для посетителей (чуть помягче, чем в предыдущем кабинете). Оскарссон так горячо желал этой должности, но когда наконец оказался в этом кабинете в обнимку со своей мечтой, то не знал, что с ней делать. Что делают люди, когда им становится нечего желать? Ничего не желают? Оскарссон тихо вздохнул, оглядел тюремный двор и гуляющих заключенных. Люди, которые кого‑то убили, избили, обворовали, сидят теперь там, на сухих камешках. Чтобы выдержать, они или размышляют, или стараются все забыть. Оскарссон поднял взгляд, посмотрел за стену, на поселок, на ряды бело‑красных домов. Задержал взгляд на окне, которое так долго было окном его семейной спальни. Теперь он живет в этом доме один. Когда‑то он решил отказаться от прежней жизни. То решение было ошибкой, но не все ошибки удается исправить.
Оскарссон снова вздохнул, сам того не заметив. Весь вечер и ночь нарастало бешенство, оно вползло в голову, свило там гнездо, а потом превратилось в разочарование. Все началось с раздражающего ощущения в виске – как только Оскарссон услышал голос и узнал его, притом что раньше с его обладателем никогда не говорил. Леннарт обедал у себя на кухне, как обычно, хотя теперь стол был накрыт на одного; он уже почти закончил, когда вдруг зазвонил телефон. Глава пенитенциарной службы вежливо, но твердо дал понять, что комиссар стокгольмской уголовной полиции, который завтра в первой половине дня приедет в Аспсос допрашивать заключенного из сектора «G2», некоего Пита Хоффманна, ни в коем случае не должен этого сделать. Он вообще не должен встречаться с означенным заключенным ни в этот, ни в последующие дни. Леннарт Оскарссон не задал ни одного вопроса. Лишь помыв тарелку, стакан, нож и вилку, он понял, откуда взялось раздражение, перешедшее в бешенство. Вранье. Вранье, которое только что выросло. Он попросил Эверта Гренса уйти и сам уже выходил, когда все пространство тесной комнаты для свиданий заполнила тревога. Угрозы. Какого‑то заключенного срочно переводят из сектора «G2» в «добровольный изолятор». Заключенный Пит Хоффманн. Это о нем он соврал, по приказу. Оскарссон кусал нижнюю губу, пока она не начала кровоточить, потом прикусил рану так, что боль стала жгучей – словно чтобы наказать самого себя или на миг забыть свою злость, из‑за которой ему хотелось выпрыгнуть из окна и побежать в поселок Аспсос, к ни о чем не знающим людям. Нападение и телефонный разговор о том, что полицейскому надо не дать провести допрос, слились воедино. Но это еще не все. Имелся еще один приказ. От Оскарссона потребовали разрешить встречу адвоката с клиентом поздно вечером. Адвокаты, бывало, являлись в тюрьму во время процесса или когда оглашался приговор и заключенные требовали адвоката, но никогда не приходили по приказу и очень редко – после того, как камеры уже заперты. Этот юрист явился к одному из поляков из сектора «G2» и, как полагал Оскарссон, был гонцом, из тех, кто за плату вбрасывает нужную информацию. Поздно вечером адвокат приходит в то самое отделение, откуда на следующее утро докладывают о нападении. Леннарт снова прикусил губу, у крови был привкус железа и чего‑то еще. Он сам не знал, на что когда‑то рассчитывал, он был, наверное, слишком наивен, когда заглядывался на кабинет, где стоит сейчас, мечтал о форме, которая теперь на нем… Он тогда и представить себе не мог, чем ему предстоит заниматься на этом посту.
В этой камере не было вообще никаких личных вещей – ни койки, ни стула, ни шкафа для одежды, не было красок, не было души. Он никуда не выходил с тех пор, как его сюда привели, но оставаться здесь нельзя – все всё знают даже в изоляторе, смертный приговор пришел сюда раньше его самого. |
