Он услышал его, когда тот был еще маленькой круглой точкой на безоблачном небе. Пит подбежал к окну; точка росла, звук становится громче, и наконец сине‑белая махина приземлилась в высокую траву между оградой тюрьмы и кладбищем. Пит смотрел на тех двоих, что ждали высоко на церковном балконе, на вертолет и на бегущих к нему полицейских, он слышал тех, кто перемещался по крыше у него над головой, и тех, кто стоял за дверью. Теперь все были на местах. Хоффманн проверил, крепко ли связаны руки и ноги безымянного заключенного, потом подбежал к стене, отделявшей примитивный склад от мастерской, и рывком поставил пожилого инспектора на ноги. Заставил его повернуться к камере, объектив которой был направлен в стену; повернув ее к себе, Хоффманн проследил, чтобы и его рот, и рот охранника были видны, и заговорил.

Он шел, слегка наклонившись вперед, в серо‑белом камуфляже. На вид лет сорок, представился как Стернер.

– Я не могу этого сделать.

Пока они шли к церкви и поднимались по деревянным ступенькам и алюминиевой лестнице, Гренс описал драму с заложниками так: если все пойдет к чертям, то это «все» должно закончиться одним‑единственным выстрелом с колокольни.

– Не можете? Это еще почему?

Военный снайпер, которому еще пять часов тридцать восемь минут предстояло числиться полицейским, шагнул на узкий балкончик и сменил тех двоих, что уже были там.

– Это не просто снайперская винтовка. Это винтовка под названием «барретт». Она тяжелее, мощнее, используется для уничтожения материальных объектов. Чтобы разнести автобус. Поразить корабль. Чтобы взрывать мины. – Стернер поздоровался с коллегами, которые остались на балконе уже в качестве наблюдателей. – Большое расстояние. Мне сказали про большое расстояние. И меня готовили к стрельбе на большие расстояния. Но это… я не имею права стрелять по живой мишени.

С биноклем в руках Стернер рассмотрел Хоффманна в обрамлении оконной рамы и понял, о чем на самом деле идет речь.

Теперь он смотрел на Гренса.

– Как? Так этот, там… он… живая мишень?

– Да. И… что это означает?

– Это означает… мои боеприпасы – это зажигательные и разрывные пули. Я не могу стрелять ими в людей.

Гренс хохотнул – или издал что‑то похожее на короткий раздраженный смешок.

– Ну и… какого вы здесь делаете?

– Расстояние до объекта – тысяча пятьсот три метра. Такое задание я получил.

– Задание, которое вы получили,  – это не дать одному человеку отнять жизнь у двух других людей. Или, если вам так больше нравится, – одной живой мишени отнять жизнь у двух других живых мишеней.

Стернер отрегулировал бинокль, чтобы лучше видеть террориста. Тот так и стоял у окна, на том же месте, он нарочно подставлялся – и было неясно зачем.

– Я подчиняюсь только международным законам.

– Законы… черт вас дери, Стернер…  законы сочиняют те, кто привык отсиживаться по кабинетам! Но это… это реальность. Этот, который стоит там, в мастерской, живая мишень,  именно он сейчас – та самая реальность, и если его не остановить, то погибнут люди. И уж конечно, и они сами, и их скорбящие близкие будут обалдеть как рады узнать, что вы соблюдали… как там… международные законы.

Бинокль был мощный, и, хоть руки у снайпера слегка дрожали из‑за сильного ветра, не составляло труда следить за мужчиной с длинными светлыми волосами, который иногда оборачивался и смотрел вниз на что‑то. На заложников, понял Стернер. Они лежат на полу возле него. Именно там.

– Если я сделаю по‑вашему, выстрелю из своей снайперской винтовки теми пулями, что у меня с собой, его попросту разорвет.