Мариана снова постучала, погромче.

Нажала на дверную ручку.

Дверь была не заперта.

Леннарт Оскарссон сидел в темном кожаном кресле, опершись локтями о широкий письменный стол, ладони закрывали лицо. Он трудно дышал – глубоко, неровно, лоб и щеки там, где их было видно, блестели под ярким светом лампы, – может, от пота, а может, от слез. Оскарссон не заметил, что молодая женщина вошла в его кабинет и стоит в метре‑другом перед ним.

– Мариана Херманссон, полиция Стокгольма.

Оскарссон дернулся.

– У меня несколько вопросов. Насчет Хоффманна.

Он поднял на нее глаза:

– Я их убью.

Мариана решила не двигаться с места.

– Он так сказал.

Взгляд директора тюрьмы блуждал. Мариана попыталась встретиться с ним глазами – не получилось, Оскарссон смотрел в никуда.

– Я их убью. Он так сказал!

Она и сама не знала, чего ждет. Но определенно не этого. Человек разваливался на куски прямо у нее на глазах.

– Его зовут Мартин. Знаете? Мой близкий друг. Гораздо больше, чем близкий, – самый близкий друг. Старше его в этой тюрьме никого нет. Сорок лет. Сорок лет он работает здесь! А теперь… теперь он умрет.

Мариана пыталась поймать убегающий взгляд.

– Вчера. Комиссар уголовной полиции, Эверт Гренс, тот, что сейчас на колокольне, – он был здесь. Он был здесь, чтобы допросить одного заключенного. Пита Хоффманна.

Квадратный монитор.

– Если Мартин умрет.

Как медленно двигаются губы.

– Если он умрет.

Я их убью.

– Я не знаю…

– Вы сказали, что допрос не состоится. Что Хоффманн заболел. Что его лечат, что он на карантине.

– …я не знаю, как мне жить дальше.

Оскарссон не слушал ее.

– Я заглянула в корпус «С». Поговорила с Нюкандером. Хоффманна туда не отправляли.

Губы.

– Вы солгали.

Двигаются.

– Вы солгали. Почему?

Когда они медленно двигаются на мониторе, то отчетливо видно – они говорят «убью».

– Оскарссон! Вы меня слышите? Один человек лежит мертвый на полу в коридоре корпуса «В». Двум другим осталось жить девять минут. Мы должны действовать. Нам нужен ваш ответ!

– Хотите кофе?

– Почему вы солгали? В чем дело?

– Или чаю?

– Кто такой Хоффманн?

– У меня есть зеленый, красный и обычный в пакетиках. Такие, знаете, их кладут в кипяток.

Крупные капли пота сорвались со лба директора тюрьмы и упали на блестящую поверхность стола. Оскарссон поднялся и направился к стеклянному, с желтыми дугами столику на колесах в углу кабинета; фарфоровые чашки и блюдца стояли на столике стопками.

– Нам необходимо знать ответ. Почему? Почему вы солгали?

– Главное – не передержать.

Леннарт не смотрел на нее, не обернулся, даже когда она в первый раз повысила голос. Подставил чашку под термос, налил кипятка, осторожно положил в чашку пакетик с изображением красного шиповника.

– Минуты две. Не больше.

Пошел назад.

– Молока?

Он нужен им.

– Сахару? Или и того и другого?

Херманссон сунула правую руку под куртку, на ощупь выхватила служебный пистолет из кобуры, вскинула руку перед носом у Оскарссона, взвела курок. Выстрел пришелся прямо в середину шкафа с одеждой.

Пуля прошила дверцу и ударила в заднюю станку шкафа. Оба услышали, как она упала где‑то между ботинками – черными, коричневыми…

Оскарссон, с горячей чайной чашкой в одной руке, даже не пошевелился.