Мариана дулом пистолета указала на часы над столом.

– Осталось восемь минут! Вы меня слышите? Я хочу знать, почему вы солгали. И хочу знать, кто такой Хоффманн, почему он стоит у окна мастерской и зачем приставил револьвер ко лбу заложника.

Оскарссон посмотрел на оружие, на шкаф, на Херманссон.

Подошел к столу, сел.

– Я только что лежал на… ничейной койке в корпусе «К» и рассматривал красивый, белый, только что покрашенный потолок. Потому что… потому что я не знаю, кто такой Хоффманн. Потому что я не знаю, почему он стоит там и утверждает, что убьет моего лучшего друга.

Его голос… Мариана не могла понять – то ли в нем едва сдерживаемые рыдания, то ли это глухой голос сломленного человека.

– Я знаю… что тут дело в другом… замешаны еще люди.

Он проглотил комок, потом сглотнул еще раз.

– Мне приказали разрешить одному адвокату позднее посещение. Вечером, накануне приезда Гренса. Адвокат приходил к заключенному из отделения Хоффманна, к Стефану Люгасу. Люгас участвовал в первом нападении. И это его… утром застрелили. Адвокаты… вы, может, знаете, что, если кому‑то из заключенных нужна информация… часто она попадает сюда именно через адвоката.

– Вам приказали? Кто?

Оскарссон вяло улыбнулся.

– Мне приказали проследить, чтобы ни Гренс, ни любой другой полицейский и близко не подошел к Хоффманну. Я стоял там, в комнате для свиданий, смотрел на Гренса, говорил, что интересующий его заключенный находится в больнице, что его можно будет допросить дня через три‑четыре.

– Кто вам приказал?

Та же бессильная улыбка.

– Мне приказали перевести Хоффманна. В отделение, откуда его доставили. Хотя тех заключенных, которым угрожают, никогда не переводят обратно.

Херманссон уже кричала:

– Кто вам приказал?!

Улыбка.

– И мне только что приказали, что, если Хоффманн потребует открыть ворота тюрьмы… я не должен его выпускать.

– Оскарссон, нам необходимо знать, кто вам…

– Я не хочу, чтобы Мартин умер.

Мариана посмотрела в глаза, которые так долго прятались от ее взгляда, на часы над столом.

Осталось семь минут.

Она повернулась, выбежала, голос директора догнал ее уже в коридоре.

– Херманссон?

Она не остановилась.

– Херманссон…

Слова отскакивали от холодных стен.

– …кто‑то хочет, чтобы Хоффманн погиб.

* * *

Ноги связаны, руки связаны. Тряпка во рту. Ковер на голове.

Нитроглицерин на коже. Детонирующий шнур вокруг груди, живота, ног.

– Угол возвышения – тридцать два.

Он подтащил тяжелое тело к окну, пнул, принуждая встать и стоять там.

– Три вправо.

– Повторите.

– Взять три вправо.

Они приготовились. Диалог между стрелком и наблюдателем будет продолжаться до момента выстрела.

Ему нужно больше времени.

Хоффманн пробежал через мастерскую до склада, к второму заложнику, бледному инспектору.

– А ну кричи.

– Лента так режет…

– Кричи!

Пожилой человек был измучен, задыхался, голова свесилась набок, словно ему не хватало сил ее удерживать.

– Я не понял.

– Да кричи же!

– Что…

– Любую херню. Осталось пять минут. Вот это и кричи.

Испуганные глаза смотрели на него.

– Ну!

– Осталось пять минут.