Пара минут, потом Нильс Кранц постучал в боковое окошко.

– Что‑то особенное?

– Пока не знаю. Такое ощущение, что да. Я туда, может, на час, мне надо подумать.

– На, пусть пока побудут у тебя. Дам знать, если понадобятся. – Кранц отдал ему связку ключей, и Гренс положил их во внутренний карман пиджака. – Кстати, Эверт. – Криминалист остановился, чуть отойдя от машины. – Я определил два взрывчатых вещества. Пентил и нитроглицерин. Взрыв произошел из‑за пентила – волна выбила окно, от жара загорелась солярка. А нитроглицерин был на чьей‑то коже, на чьей – пока не знаю.

Гренс стал подниматься по лестнице одного из домов городского центра, построенных в начале двадцатого века, когда Стокгольм сильно менялся.

Остановился перед дверью на втором этаже.

Акционерное общество «Хоффманн Секьюрити». То же самое решение. Охранное предприятие, а за ним – восточноевропейская мафия.

Комиссар открыл дверь ключом, который ему дал Кранц.

Красивая квартира, блестящий паркет, высокие потолки, побеленные стены.

Из окна открывался вид на мост Кунгсбрун и театр «Васатеатерн», пожилые пары как раз шли на вечерний спектакль. Гренс и сам часто хотел сходить в театр, но так и не собрался.

Тебя посадили за преступление, связанное с наркотиками. Но ты не был подпольным торговцем амфетамином.

Он пересек прихожую и оказался в той части квартиры, которая некогда была гостиной, но стала кабинетом, с двумя оружейными шкафчиками возле открытого камина.

У тебя были связи с «Войтеком». Но ты не был членом мафиозной группировки.

Гренс сел в кресло у стола, в котором, как ему казалось, обычно сидел Хоффманн.

Ты был кем‑то другим.

Он снова поднялся и прошелся по квартире, заглянул в пустые оружейные шкафы, потрогал отключенную сигнализацию, выполоскал немытые стаканы.

Кем?

Покинув «Хоффманн Секьюрити», Гренс отправился по помещениям, которые, согласно рапорту, относились к квартире Хоффманна. Он открыл подвал, тот встретил его сильным запахом сырости, прошелся по чердаку под вентилятором, который громко жужжал над головой, пока Гренс нашаривал тайник – пусто, если не считать молотка и отвертки, лежавших на штабеле старых колес.

Было уже поздно, и, наверное, следовало бы проехать километр от дома на Васагатан до собственной квартиры на Свеавэген, но злость и тревога прогнали усталость. Ему, Гренсу, и этой ночью не спать.

Его ждал покинутый всеми коридор следственного отдела. Первые летние вечера коллеги Гренса проводили, сидя за бокалом вина в каком‑нибудь открытом кафе Кунгсхольма или медленно прогуливаясь по дороге домой, а не торча в скучном кабинете среди двадцати четырех параллельно идущих расследований и без надежды на выплату сверхурочных. Гренс не чувствовал себя отверженным, ему не было тоскливо. Просто он давным‑давно решил не принимать участия во всем этом, а личный выбор и отвратительное одиночество – это разные вещи. Сегодня вечером он разберется с выстрелом в тюрьме, завтра – еще с каким‑нибудь выстрелом… Всегда найдется какое‑нибудь расследование: трагедия для пострадавшего, зато для следователя – возможность ощущать сопричастность на расстоянии. Гренс наведался к кофейному автомату за двумя пластиковыми стаканчиками черного, остановился возле своей почтовой ячейки и увидел в куче невскрытой корреспонденции большой толстый конверт. Вечно тут до фига рекламных буклетов и бездушной рассылки. Гренс вытащил конверт и взвесил его на ладони. Не особенно тяжелый. Комиссар перевернул конверт, ища адрес отправителя. Его собственные имя и адрес легко читались. Мужской почерк, в этом Гренс был уверен, неровный, угловатый, почти острый. Писали, вероятно, фломастером.

Комиссар положил коричневый конверт посреди стола и смотрел на него, пока пил первый стаканчик кофе.