Скотч никуда не годится.

Руки Йоранссона во время обыска слишком сильно прижали и порвали его.

Еще минута‑другая.

Хоффманн немного распорол внутренний шов брюк, непослушными пальцами закрепил провод в дыре и развернул микрофон к молнии, после чего натянул свитер на брюки как можно ниже.

Неважное решение. Но сейчас – единственно возможное.

– Вы можете вернуться.

Дверь в середине коридора была распахнута. Замминистра помахала ему, и он двинулся к ней, стараясь шагать нешироко, но как можно естественнее.

Они приняли решение. Во всяком случае, у Пита появилось такое чувство.

– Хочу спросить еще кое о чем.

Заместитель министра взглянула сначала на Йоранссона, потом на Вильсона.

– Предварительное следствие длится уже как минимум сутки. Полагаю, его начала городская полиция. Я хочу знать, как вы… все устроите.

Вильсон ждал этого вопроса.

– Вы читали мое донесение, представленное шефу уголовной полиции лена. – Он указал на распечатки, которые лежали на столе перед каждым участником собрания. – А это рапорт, составленный следственной группой – Гренсом, Сундквистом, Херманссон и Кранцем. О том, что они знают, что видели. Сравните его с моим рапортом, с тем, как на самом деле развивались событии; там сказано, почему Паула присутствовал в той квартире. Он был там по заданию полиции.

Замминистра быстро просмотрела свой экземпляр.

– Доклад о реальных событиях. И доклад, который содержит только то, что известно нашим коллегам.

Ей это не нравилось. Пока она читала, мертвое лицо в первый раз ожило – рот, глаза, – словно прочитанное противилось ее презрению и решению, которое, ей казалось, она даже всерьез обдумывать не собиралась.

– А сейчас? Что произошло после того, как это написали?

Вильсон улыбнулся. Первая улыбка в кабинете, задыхающемся от собственной серьезности.

Все еще улыбаясь, он посмотрел на Хоффманна:

– Рубашка со следами крови и пороха. Но… крови, которая заинтересует полицию, нет ни в одной шведской базе данных. Идея в том, чтобы подбросить полиции ложный след. Он никуда не приведет, но отнимет у следствия время и силы.

Красные пятна на серо‑белой рубашке спустя сутки стали бурыми. Гренс раздраженно пошевелил ее снятой перчаткой.

– Рубашка убийцы. Кровь убийцы. И мы никуда не продвинулись.

Кранц все еще сидел за компьютером с изображением красных стрелочек над разными цифрами.

– Человека мы не определили. А вот место – может быть.

– Не понял.

Тесный кабинет был таким же пыльным и темным, как и все остальные кабинеты криминалистического отдела. Свен посмотрел на сидящих рядом с ним мужчин. Ровесники с жидковатыми шевелюрами, не особенно симпатичные, облезлые, но мастера своего дела. Было ясно – оба жили работой с того самого дня, как она стала их работой.

Молодежь, идущая им на смену, едва ли будет такой. Гренс и Кранц относились к вымирающей породе.

– У кровавых пятен поменьше – тех, что принадлежат стрелявшему, – в наших базах нет имени. Но тот, у кого нет имени, все же где‑то живет и всегда оставляет что‑то, с чем можно работать дальше. Я обычно ищу следы устойчивых органических загрязнений, которые накапливаются в теле, медленно распадаются, сохраняются долго, имеют низкий уровень растворимости. Они иногда приводят следователей в нужное место.

А Кранц даже двигается как Эверт. Свен никогда не задумывался об этом; он огляделся, ища диван для посетителей – ему вдруг пришло в голову, что криминалист тоже задерживается на работе допоздна, а его квартира тем временем стоит пустая и темная.