И Пит спустился в подвал, к оружейному шкафчику, стоящему в чулане. Открыл; они лежали там, несколько штук на одной полке; он взял один и вернулся наверх.

Самый маленький в мире револьвер, «суисс‑мини‑ган», не длиннее ключа от машины.

Он купил их прямо на заводе в Ла‑Шо‑де‑Фон прошлой весной, шесть миллиметровых пуль в барабане миниатюрного револьвера, каждой достаточно, чтобы убить. Хоффманн положил оружие на ладонь, взвесил, поводив рукой над столом взад‑вперед. Несколько граммов, которые, если понадобится, смогут оборвать жизнь.

Хоффманн закрыл кухонную дверь и принялся лезвием ножовки с обоих концов распиливать скобу вокруг спускового крючка – она была слишком тесной, палец не пролезал. Ради возможности нажать на спуск и выстрелить Питу пришлось отказаться от скобы. Хватило пары минут, чтобы та упала на пол.

Потом он подцепил крошечный револьвер двумя пальцами, поднял, направил на посудомоечную машину, понарошку нажал на спуск.

Смертоносное оружие не длиннее спички, но все же длиннее, чем надо.

Поэтому следует разделить его на детали еще более мелкие – отверткой, тонкой‑претонкой, которая помнила еще калининградскую бабушку. Бабушка хранила отвертку в ящике швейной машины, стоявшей у нее в спальне и казавшейся семилетнему Питу огромной, как комод. Хоффманн осторожно выкрутил первый винт из одной щеки деревянной рукоятки, положил его на белое покрытие разделочного стола – винтик не должен потеряться. Следующий винтик – с другой стороны рукоятки, еще один – возле курка. Потом – острием отвертки поддеть стержень посередине, несколько раз легонько ударить по нему – и оружие длиной со спичку распалось на шесть деталей: две половины рукоятки, рамка с дулом, осью барабана и спусковым крючком, барабан с шестью патронами, надульник и еще какая‑то деталь, которой не нашлось названия. Хоффманн сложил детали в пакет, вынес их вместе с восемнадцатью метрами шнура и сорока миллилитрами в плоских упаковках и уложил все это поверх девятисот пятидесяти тысяч крон в коричневую сумку, лежавшую в глубине багажника за запасным колесом.

Хоффманн сидел за кухонным столом, глядя, как свет пробивается сквозь ночь. Он ждал уже несколько часов и вот услышал тяжелые шаги на деревянной лестнице – не выспавшись, она всегда ступала так, всей подошвой на поверхность ступеньки. Он часто прислушивался к шагам людей. По шагам человека можно понять, что у него на душе, и проще определить его настроение, закрыв глаза и слушая, как он приближается.

– Привет.

Она не заметила его и вздрогнула, когда он заговорил.

– Привет.

Пит уже сварил кофе, налил молока на несколько сантиметров – именно такой кофе она любила пить по утрам. Поднес чашку красивой, взлохмаченной, сонной женщине в халате, и она приняла эту чашку. Усталые глаза – первую половину ночи она злилась, а вторую – полудремала в кроватке больного ребенка.

– Ты совсем не спал.

Она не злилась – голос не сердитый, она просто устала.

– Так получилось.

Он поставил на стол хлеб, масло, сыр.

– Температура?

– Небольшая. Пока держится. Пару дней посидят дома.

Наверху затопали бодрые ножки – свесились с кровати, встали на пол, побежали вниз по лестнице. Хуго, старший, просыпался первым. Пит пошел ему навстречу, подхватил на руки, поцеловал, ущипнул мягкие щечки.

– Ты колючий.

– Я еще не брился.

– Ты колючий больше, чем всегда.

Глубокие тарелки, ложки, стаканы. Все сели, место Расмуса пока пустовало, пускай спит, пока спится.

– Сегодня я посижу с ними.

Она ждала, что он скажет это. Но слова дались с трудом. Ведь они не были правдой.

– Весь день.

Накрытый стол. Совсем недавно на нем лежал нитроглицерин в соседстве с запальным шнуром и заряженным револьвером.