– Почему вы злитесь друг на друга?

Пит с Софьей переглянулись.

– Мы и не думаем злиться. – Он повернулся к старшему сыну, понимая – этого пятилетнего мальчика вряд ли устроит такой простой ответ, и решил выдержать взгляд требовательных глаз.

– Почему вы врете? Я вижу. Вы злитесь.

Пит с Софьей снова переглянулись, потом она решилась ответить:

– Мы злились.  А теперь уже – нет.

Хоффманн с благодарностью взглянул на сына, чувствуя, как расслабляются плечи. Он напряженно ждал этих слов, но сам спросить не решался.

– Хорошо. Никто не злится. Тогда я хочу еще бутерброд и еще хлопьев.

Пятилетние ручки насыпали еще хлопьев на те, что уже лежали в тарелке, сделали еще бутерброд с сыром и положили возле первого, даже не начатого. Папа с мамой решили ничего не говорить, и он сегодня утром тоже промолчит. Сейчас он умнее их обоих.

Пит сидел на крыльце. Софья только что ушла. А он опять не сказал ей того, что должен был сказать, – так получилось. Он поговорит с ней сегодня вечером. Расскажет все.

Едва спина жены исчезла на узкой тропинке между домами Самуэльссонов и Сунделлов, Пит влил в Хуго и Расмуса по ложке альведона. Потом еще пол‑ложки. Через тридцать минут температура спала, и мальчики собрались в детский сад.

У Хоффманна остался двадцать один с половиной час.

Заказывал Хоффманн самую обычную для Швеции машину – серебристо‑серую «вольво». Однако она оказалась не готова – ее не успели ни вымыть, ни проверить. Хоффманн торопился, поэтому выбрал красный лакированный «Фольксваген‑Гольф», почти самую обычную машину для Швеции.

Тот, кто не хочет, чтобы его заметили и запомнили, должен как можно меньше отличаться от остальных.

Он припарковался у кладбища, за полкилометра от мощной бетонной ограды. Склон – отлогий, хорошо просматривается, трава на лугах зеленая, но еще не очень высокая. Его конечная цель. Аспсосское исправительное учреждение, одна из трех шведских тюрем высшего уровня безопасности. Его должны схватить, посадить в камеру предварительного заключения, судить, а потом упрятать под замок сюда – через десять‑двенадцать, самое большее – четырнадцать дней.

Пит вылез из машины, прищурился от солнца и ветра.

Начинался чудесный день, но, поворачиваясь к стенам тюрьмы, Хоффманн не чувствовал ничего, кроме ненависти.

Двенадцать сраных месяцев за другими, не этими бетонными стенами, с единственным оставшимся у него чувством.

Он долго считал такие переживания естественным для юных бунтом против всего, что загоняет в рамки, не пускает на свободу. Оказалось – нет. Пит больше не был юным, но, глядя на эти стены, испытывал всё те же чувства. Ненависть к повседневной обязаловке, насилию, изоляции от мира, необходимости встраиваться в иерархию, ненависть к квадратным деревяшкам в мастерской, подозрительности, зарешеченным фургонам, анализу мочи, обыскам. Ненависть к вертухаям, легавым, униформе, правилам, к любому напоминанию общества о себе, дьявольская ненависть, которую он делил с другими. Единственное, что объединяло заключенных, – это ненависть, наркотики и одиночество, ненависть заставляла их заговаривать друг с другом, иногда даже стремиться к чему‑то. Лучше стремиться к ненависти, чем не стремиться ни к чему вообще.

На этот раз его запрут в камере потому, что он сам так захотел, времени на чувства не останется. Он выполнит задание до конца, и это будет его последнее задание.

Пит стоял возле взятого напрокат автомобиля в предполуденном солнце, под легким ветерком.