|
.. Уже не зреть мне светлых дней Весны обманчивой моей. Русская экзотика с кислыми щами и кулебяками под водку, видимо, интриговала публику, как японскую, так и европейскую. Коковцев подошел к стойке и сказал, что перед ним, наверное, внук Гордея Ивановича Пахомова, с чем молодой хозяин и согласился, нехотя отвечая Коковцеву по-английски. — Вы разве уже не знаете русского языка? — И знать не надобно... Что вам угодно, сэр? Коковцев заметил потомку порховского земляка, что в его ресторане не все обстоит благополучно с этикетом: — Так, например, к зелени следует подавать шато-икем, а мускат-люнель хорош в рюмках из желтого стекла. Я имел счастие окончить Морской корпус его императорского величества, в котором нас приучали смолоду, как вести себя за столом... — Ты уберешься отсюда? — спросил его Пахомов-сан. Музыкальная машина докручивала «Вечерний звон"; Лежать и мне в земле сырой. Напев унылый надо мной... И уж не я, а будет он В раздумье петь вечерний звон! — Вы были бы внимательнее ко мне, если бы знали, что этот ресторан, которым вы владеете, завелся с денег русских дворян Коковцевых... Я мог бы, если вам это угодно, исполнять в вашем ресторане роль метрдотеля. — Ты не первый с таким предложением, — ответил Пахомов-сан, — и я уже знаю, как в таких случаях поступать с русскими попрошайками... Еще одно слово, и я вышибу тебя на улицу! — Не надо унижать мою старость. Я уйду сам... Центральный район Цукимати был дотла выжжен недавним пожаром, но быстро отстраивался, и в его переулках уже торговали дешевые сунакку-закусочные. В одной из сунакку Коковцев разговорился с пожилым японцем, очень добродушным, который охотно выслушал русского адмирала. — Я мог бы служить в любой конторе, — сказал ему Коковцев. — А какие языки вам знакомы, адмирал? — Английский, немецкий, французский, отчасти испанский и шведский. Болтаю по-японски, понимаю китайский. — И даже испанский? — усомнился японец. — Я состоял в переписке с адмиралом Сервера. — А что вас с ним связывало? — Наши громкие поражения — Сант-Яго и Цусима. — О, Цусима! — расплылся в улыбке японец. — Мои дети были тогда еще маленькими и до сих пор вспоминают, как много ели они сладких моти в те прекрасные дни нашей победы... Вряд ли какой-либо фирме вы понадобитесь сейчас. Но сразу после Цусимы, извините, вас бы взяли хоть в «Мицубиси»! Он посоветовал Коковцеву искать Окини-сан за кварталами Дэдзима, в районе трущоб Хамамати, который населяли нищие, инвалиды войны и бездомные бродяги. — Сколько лет вашей Окини-сан? — спросил он. — Примерно как и мне. — Тогда ей только и быть в Хамамати. Всего доброго... Совет оказался правильным. Только теперь, увидев Окини-сан, Коковцев понял, что искать ее было не надо. Не надо было искать ее, не надо! Ах, зачем он совершил эту глупость? Но и отступать было уже поздно. — Гомэн кудасай, — сказал он в растерянности. — Ирассяй, — отвечала ему женщина... В нищенской лачуге, собранной из досок и листов ржавой кровельной жести, поджав под себя ноги, сидела облысевшая старуха, с желтой кожей, высохшей от нужды и непосильного труда Перед нею, грязной и отвратной, стояла бутылка дешевейшей сакэ, уже наполовину опорожненная. И лежали три сливы. Три раздавленные сливы — ужин ее! Она улыбалась: — Ты не сердись на меня... пьяную. Разве я виновата в том, что родилась в проклятый год Тора, отчего ты и сделался снова несчастным. |
