— Я не знаю, — медленно произнес Стрый, — не знаю. Кто-нибудь видел Плащевика?

— Я видел, — сказал Босх, — и дату назначил… сегодня. Не поймай бы этого, неизвестно, что бы случилось.

— Что там говорят про чумных? Вправду к замку каждый день уходят?

Босх помолчал, поиграл компактным десантным автоматом, лежащим на столе перед ним:

— Что нам до этого? Они же не Избранные, они чумные… так, погань. Как были так и остались.

Рамена молчал, зато обросший, невыносимо воняющий потом и еще какой-то дрянью Рябов на другом конце ствола разинул немилосердно разящую свою пасть и заорал громогласно:

— Как есть, Босх! Падаль одна, мочить гнусь паршивую! Всех их, всех, под корень их! До восьмого колена!!!

Грохнула ржавая дверь с неразборчивыми полустертыми угрозами, и в комнату вошел Кобольд, тянувший за собой на цепи человека, как тянут упрямую скотину. Свет пал приведенному на лицо, и оно заиграло всеми цветами радуги от наложившихся друг на друга побоев. Нижняя челюсть пленника отвисла и явила редкий кровоточащий частокол зубов, один глаз полностью заплыл. Кобольд дернул цепь, и человек упал на колени.

Это был Евлампий Хоноров.

Близоруко вылупив бледно-голубые замутненные глаза и оглядев присутствующих, он привычно скривился, так что стало ясно — приводили его сюда уже не в первый раз, и о дальнейшем никаких иллюзий Евлампий не питал.

— Ну что? — негромко спросил Босх. — Оклемался?

— Живой он, живой! — с готовность отозвался Кобольд. — Ну, может пару ребер сломано, — и он снова дернул за цепь, вызвав у Хонорова сдавленный стон.

— Доведешь? — спросил Каночкин.

Хоноров кивнул, с его рассеченного лба на холодный бетон шмякнулась капля темной крови.

— В Сусанина играть не будешь?

Помотал головой, пробурчал что-то невнятное.

— Смотри, Босх! — сказал Пиночет, — какого я вам полезного проводника достал!

— Как достал-то?

— Да сам пришел! — осклабился Николай, при этих словах Хоноров забился в цепях и тоскливо замычал. — Иду по улице, тут подбегает этот, глазки слепошарые свои щурит и мне заявляет: «Ты, мол, знаешь!» «Знаю, говорю, вот только что?» А он: «Ты же из этих, которые от монстра бегут! По глазам вижу!» Ну, я его спрашиваю: «А что, еще есть?» Ну, он мне про общину ихнюю и выболтал. А ведь сам-то туда не пошел, в стороне болтался.

— Выходит, рассмотрел он твою избранность? — сказал Босх.

— Выходит, так…

— А что потом? — спросил вдруг Малахов.

— Стрый, ты мне действуешь на нервы! — тут же отозвался Васютко. — Потом все будет хорошо, понял! Потом будет рай!

— А как же «чумные»? Что они делают с ними? Если те бегут — стреляют, а когда остаются…

— Вот ты чумной! На самом деле чумной!!!

— Все! — сказал Босх, — идем! Тридцать минут и нирвана. Исход уже скоро!

— Но Плащевик обещал прийти! — сказал Николай.

— К «чумным» Плащевика. Просрочил уже на полчаса. Идем.

— Может быть, лучше переждать?! — спросил Стрый и голос его дрогнул.

Евлампий поднял окровавленную голову, удивленно в него всмотрелся и проронил:

— Чую, уже скоро!

— Ничего ты не чуешь, шиз слепошарый!!! — заорал Кобольд и сильно толкнул Евлампия, тот покатился по полу, тихо причитая.