— А Гектор говорил, что я каждый день какая-то другая, новая! — воскликнула Андромаха и засмеялась.

— О, боги! «Гектор, Гектор!» Ты за все эти четыре года столько раз не произносила имя Гектора, сколько за одно сегодняшнее утро! Ты же выходишь замуж, госпожа! Замуж за человека, который любит тебя так, что готов ради тебя сражаться со всей Ойкуменой! И Гектора ведь уже нет… Но ты ведешь себя так, словно это он, а не царь Неоптолем будет ждать тебя возле алтаря храма!

Андромаха чуть заметно вздрогнула.

— Ха! Как знать! Так или иначе, сегодня Неоптолем назовет Астианакса своим приемным сыном и наследником, и это все, чего мне нужно. Ой, Эфра, втыкай шпильки аккуратнее — ты проколешь мне череп!

— Прости, госпожа, — рабыня поправила вновь сооруженную прическу и осторожно воздела на нее тонкий, сплетенный из трех золотых полосок и украшенный крошечными изумрудами венец. — Прости… мне так неспокойно! Как странно ты все это говоришь. Ведь ты что-то задумала! Ох, задумала — я ведь вижу!

— Да, Эфра, ты права, — молодая женщина вновь рассмеялась. — Я задумала стать царицей Эпира, оставив в дураках Менелая вместе с его надменной дочерью! Я задумала поступить так, как лучше для меня… И всем будет хорошо: вот увидишь!

Эфра покачала головой. Ее ловкие пальцы сновали по завиткам и локонам Андромахи, то кое-где слегка взбивая ту или иную прядь, то как бы нечаянно выпуская на лоб или на шею какой-нибудь завиток, чтобы придать прическе еще большую легкость и нарядность. Наконец, рабыня глянула в зеркало и осторожно опустила на голову своей госпожи невесомое, как туман, покрывало троянской работы — дымчато-жемчужное, совершенно прозрачное, надушенное таким же невесомым благовонием.

— Ну вот, так будет хорошо… Как же ты красива, госпожа моя! А что до того, что всем будет хорошо… — тут Эфра глубоко вздохнула, — так вот, я вижу, что тебе не хорошо. Ты четыре года мучилась, не могла решиться…

— Потому что я любила, люблю и буду любить одного Гектора, — спокойно сказала Андромаха. — И ты это знаешь.

— Знаю. Но знаю и то, что если бы Неоптолем был тебе вовсе безразличен, ты бы куда легче ему сдалась. Наплевала бы на все и жила с мыслью, что раз уж так случилось, то ничего не поправишь. Любила бы себе Гектора и мирилась с тем, что принадлежишь другому, раз уж Гектор умер. Но я вижу — Неоптолем тебе нравится. И ты боишься его полюбить, боишься изменить Гектору по-настоящему, вот потому так и мучаешься! Ну что же… Скажи, что я, дура старая, вру!

Андромаха не рассердилась и не смутилась. Она лишь пожала плечами и несколько раз повернула голову, разглядывая в зеркале сотворенное Эфрой произведение. Потом обернулась к своей рабыне и произнесла ласково:

— Эфра, понимаешь… У каждого человека есть в душе какие-то тайники, которые лучше не открывать. Это мне Гектор говорил, и я сама теперь вижу, что это так и есть. Неоптолем — замечательный мальчик, и странно было бы мне не полюбить его. Только это другое, понимаешь? А моя женская натура хотела бы, чтобы это другое заменило прежнее мое чувство, чтобы прошла боль, чтобы стало легче. Ведь душе-то тяжело жить все время с этой болью… Теперь все изменится, все будет так, как должно быть. И хватит об этом! Ступай-ка и принеси мне вина — я выпью несколько глотков, чтобы появился румянец — не то для такого платья и такой роскошной прически я слишком бледна.

Когда рабыня вышла, молодая женщина встала и огляделась, будто впервые видела свою комнату. Это было одно из самых богатых помещений царского дворца, с самого начала отданное по приказу Неоптолема его прекрасной пленнице.