— Корзун, Шабалкин, сюда, живо!

Когда два эмчеэсника слетели с пятого этажа, капитан уже выволок Полухина на лестничную площадку. Тот был еще жив, но глаза уже затягивала мутная поволока.

— Бегом его вниз! — заорал Болтянский, хотя и Корзун, и Шабалкин находились здесь же, в полуметре от него. — Дробовики оставить!

Бойцы подхватили сержанта за воротник брезентухи и за негнущиеся двойные штанины. Капитан снова шагнул в дверной проем.

Он в два шага пересек прихожую и прыжком оказался сбоку от косяка жилой комнаты, чтобы получить шанс увидеть змею сбоку, под углом — и тем самым дать ей минимальный шанс для атаки. Он сразу же увидел змею, как мгновенно понял и то, что поднять дробовик он просто не успеет — толстенная гадина уже свернулась в кольцо, готовясь выбросить голову вперед. По ее длине он видел, что этот бросок свободно преодолеет те полтора-два метра, что разделяли их. Капитан выстрелил от бедра. Отдачей правую руку чуть не выворотило назад, но он не почувствовал боли. Единственное, что он видел, это иссеченную картечью тварь, которая, едва начав свой бросок, грохнулась об пол. И застыла.

Болтянский переложил дробовик в левую руку, потряс онемевшей правой и снова взял ружье наизготовку. Теперь он полукругом, в полсекунды, оказался у другой стороны дверного косяка. Тело женщины, изуродованное то ли змеями, то ли выстрелами Полухина, то ли и тем, и другим, лежало на полу недалеко от дивана. Гремучник, почти на куски разнесенный залпами сержанта, валялся рядом. Капитан медленно вошел в комнату, уже не обращая внимания на ужасающий запах разложения. Пол. Мебель. Стены. Полки.

Чисто. Осталась ванная комната с туалетом. Делать змеям там, вроде, было бы нечего, но дверь помещения Болтянский открывал с огромной осторожностью, поводя стволом помпового ружья влево и вправо. Присев, он заглянул, насколько позволяла видимость, под ванну. Ничего.

Он вышел в прихожую. Труп, еще недавно бывший человеком, по-прежнему лежал на пороге квартиры. Выйдя на лестничную клетку, он взялся за воротник куртки и вытащил тело наружу. Уголком сознания он отметил собственное удивление: почему-то его уже не беспокоили ни смрад разложения, ни пережитый кошмар, ни даже жалость к столь страшно и нелепо погибшим женщинам. Только работа. Хоть он и прошел по всей квартире, назвать это детальным осмотром было бы сложно. Значит, надо запереть дверь. Теперь, когда труп уже лежал на площадке, это можно было сделать. Он щелкнул предохранителем замка и захлопнул дверь. Потом, не оборачиваясь, стал спускаться по лестнице.

— Кто-нибудь, давайте сюда! — раздалось из подъезда.

Двое бойцов, карауливших с дробовиками у дверей, растерянно посмотрели на полковника.

— Давайте! — бросил тот и вместе с Кремером побежал к подъезду. Входить туда им уже не пришлось. Четверо эмчеэсников, двое в робах и двое в камуфляже, уже выносили на руках бесчувственное тело.

— Кто? — рявкнул Зинченко.

— Полухин, — откликнулся один из ребят.

Сержанта поднесли к стоявшей у подъезда скамейке и положили на нее.

— Свет! — скомандовал полковник и склонился над лежавшим бойцом. — Володя, ты меня слышишь?

Грудь Полухина вздымалась рывками, толчками, спазмами. Лицо приобрело почти фиолетовый цвет. С каждым выдохом он издавал слабый хрип.

— Куда пришелся укус? — Кремер обращался к бойцам в брезентухе.

— Кто ж его знает, — пожал плечами один из них. — Он в квартире был, с капитаном.

Тело Полухина дернулось, по нему волной прошла судорога, и сержант застыл.