Вдруг что-то привлекло его внимание. Из-под края матраса виднелся лист бумаги — или, быть может, даже несколько листов.

Он бросился туда.

Сердце его замерло, а потом гулко заколотилось в груди.

Это оставила для него Саншайн. Три картины — три пейзажа, запечатлевших его хижину, причал и вид на болото в солнечный полуденный час.

Тейлон долго смотрел на яркие, сияющие краски дня, любовно и искусно воспроизведенные на бумаге.

Пейзажи были прекрасны, но далеко не так совершенны, как создавшая их художница.

Женщина, оставившая ему на прощание самые дорогие свои дары.

Между двумя картинами Тейлон обнаружил записку.

С колотящимся сердцем развернул ее и прочел:

Я написала для тебя болото, каким его вижу. Но тебя — таким, каким тебя вижу, — написать не смогла.

Ни кистью, ни углем не воспроизвести то, что я вижу в тебе. Не запечатлеть на бумаге звук твоего голоса, шепчущего мое имя. Прикосновение твоих сильных рук.

Твою страсть, когда ты входишь в меня.

Я люблю тебя, Тейлон. Знаю, нам не суждено быть вместе. Дикому зверю в неволе не выжить.

У тебя своя жизнь — у меня тоже. Но хочу, чтобы порой ты вспоминал обо мне — и улыбался.

С вечной любовью,

Саншайн

Эту записку Тейлон перечитал четыре раза.

Много столетий он любил Нинью. Но, оказывается, любил и вполовину не так сильно, как Саншайн!

«Да, битву с богом можно выиграть», — прозвучал у него в мозгу голос Ашерона.

Тейлон судорожно вздохнул.

Он может выиграть. А значит — должен попытаться.

Завтра, когда начнется Карнавал, он выйдет на охоту и будет исполнять свой долг. Он не подведет Ашерона.

Но потом...

Потом он вызовет Камула на поединок — и покончит со всем этим раз и навсегда.

К рассвету завтрашнего дня одному из них — человеку или богу — придется умереть.

17

Рядом с Ашероном Саншайн было не по себе. Огромного роста, широкоплечий, с такими странными глазами...

Она вздрогнула.

Взор его серебристых глаз, казалось, закрадывается ей прямо в душу. Читает каждую ее мысль.

Бросив рюкзак возле кушетки, она наблюдала, как он крадущимся шагом хищника обходит ее квартиру, проверяя, нет ли здесь посторонних. Чувствовалось, впрочем, что это скорее давняя привычка, чем реальное предчувствие опасности.

Движения Ашерона останавливали на себе внимание с первого взгляда. Удивительно, что такой огромный человек передвигается так легко и бесшумно! Но это не все: в его походке и в наклоне головы было что-то зовущее, властно влекущее к себе, какая-то неодолимая хищная сексуальность — настолько, что даже сейчас, несмотря на все свои злоключения, Саншайн едва сдерживала желание подойти и прикоснуться к нему. Казалось, от него исходят какие-то мощнейшие феромоны.

И в то же время — она его боялась. Ашерон напоминал ей обитателя джунглей, прекрасных и беспощадных — из тех, которых так хочется погладить. Но если чуть-чуть подумать, то становится ясно, что в качестве ответной ласки хищник, пожалуй, отхватит тебе руку.

Исходящий от него магнетизм притягивал и отталкивал одновременно.

Когда он заговорил, она едва не подпрыгнула от мощного звука его голоса, однако не могла не признать, что и голос у него оказался изумительно эротичный. Низкий, хрипловатый, каждый слог — словно чувственная ласка, от которой по спине пробегает сладкий холодок. Никогда еще Саншайн не встречала человека, у которого, казалось, все — и внешность, и движения, и голос, и манеры — заточены под одну-единственную цель: очаровывать и соблазнять.

Интересно, с каждой ли женщиной ему это удается?

— Твой брат Сторм внизу, прибирает в клубе.