— Я… — Якоб пристыжен, — пожалуйста, простите мою бестактность, госпожа…

Опасаясь, что она не понимает, он сгибается в глубоком поклоне, выпрямляется, лишь досчитав до пяти.

Женщина повязывает головной платок и переключается на Уильяма Питта. Игнорируя Якоба, зовет обезьяну напевными японскими фразами.

Воришка прижимает к себе ногу, как девочка — сирота — единственную куклу.

Чтобы показать себя с лучшей стороны, Якоб подходит к груде ящиков.

Запрыгивает на стоящий рядом сундук: «Послушай меня, блохастая тварь…»

Что‑то теплое и мокрое бьет по лицу, с запахом ростбифа, стекает по щеке.

В стремлении увернуться от теплой струи, Якоб теряет равновесие…

…валится с сундука вверх тормашками, приземляется на утоптанную землю.

«Унижение, — думает Якоб под утихающую боль от падения, — подразумевает, как минимум, наличие толики гордости…

Женщина привалилась к импровизированной койке Ханзабуро.

…а во мне не осталось никакой гордости, потому что меня обоссал Уильям Питт».

Она трет глаза и конвульсивно дергается от ее почти беззвучного смеха.

«Анна смеется так же, — думает Якоб. — Анна смеется точно так же».

— Извините, — она глубоко вдыхает, а ее губы дрожат. — Простите мою… распутность?

— Бестактность, госпожа, — он идет к ведру с водой. — Слова похожие, но значения разные.

— Бестактность, — повторяет она. — В этом нет ничего смешного.

Якоб умывает лицо, но, чтобы смыть обезьянью мочу с льняной рубашки — не самой лучшей, но и не из плохих, — ее надо сначала снять, а здесь это никак не возможно.

— Вы желаете… — она лезет в карман на рукаве, вытаскивает сложенный веер и кладет его на ящик сахара — сырца, затем достает квадратный кусок бумаги, — …вытереть лицо?

— Премного благодарен, — Якоб берет бумагу и промокает лоб и щеки.

— Поторгуемся с обезьяной, — предлагает она. — Предложим ей что‑нибудь за ногу.

Якоб находит идею здравой.

— Это животное все отдаст за табак.

— Та — ба — к? — Она радостно хлопает в ладоши. — Есть у вас?

Якоб протягивает ей кисет с последний яванским листом, который в нем остался.

Она насаживает наживку на метлу и поднимает к тому месту, где угнездился Уильям Питт.

Обезьяна тянется к кисету, но женщина отводит метлу в сторону, шепчет: «Давай, давай, давай…»

И Уильям Питт отпускает ногу, чтобы обеими руками схватить новую добычу.

Человеческая конечность падает на землю, подпрыгивает и застывает рядом с ногой женщины. Она победоносно улыбается Якобу, оставляет метлу и берет ампутированную голень так же небрежно, как фермер поднял бы репу. Отпиленная кость торчит из окровавленных мышц-ножен, пальцы черны от грязи. Сверху доносится шум: Уильям Питт выскочил с добычей в окошко и на крыши Длинной улицы. «Кисета вам не видать, — говорит женщина. — Сожалею».

— Неважно, госпожа. Вы получили свою ногу. Ну, не вашу ногу…

В переулке Костей выкрикивают вопросы и ответы.

Якоб и женщина отступают друг от друга на несколько шагов.

— Простите меня, госпожа, но… вы служите у куртизанки?

— Кучи-занзи? — Она озадачена. — Что это?

— А… э… — Якоб ищет нужное слово, — …у блудницы… помощница?

Она заворачивает голень в кусок полотна.