– Значит, – говорю, – о жизни, а тем более – о свободе, ты просить не смеешь?

Он соорудил непередаваемое выражение усталого мученика, кающегося во всех грехах человечества, и прошептал голосом, просто‑таки охрипшим от слез и скорби:

– Государь, я такая законченная дрянь…

А его рука с обломанными ногтями, исцарапанная, но довольно, как ни странно, интересной формы, оказалась на моей ноге гораздо выше колена – сама собой, ее владелец об этом понятия не имел. Чисто случайно, от избытка раскаяния.

Я ударил его по руке хлыстом. Но смотреть, как от его тела останутся кости с клочьями плоти, мне расхотелось – по крайней мере, в настоящий момент и посреди людной площади. И я приказал солдатам:

– Этого – назад, в тюрьму. Я подумаю.

Разумеется, мне надо было написать письмо бургомистру или судье, что я своей королевской волей заменяю преступнику по имени Питер, по прозвищу Птенчик порку кнутом на смертную казнь через повешенье… Или, демон с ним, порку кнутом на порку плетью и ссылку в каторжные работы – пусть живет, гаденыш. И послать письмо с посыльным.

И уехать, забыв думать о грязном прощелыге.

Но я пытался сочинить это письмо на постоялом дворе – и решительно не мог не думать об этом субъекте. Воришка, похоже, знал тот же секрет, что и Беатриса, – мои мысли все время к нему возвращались.

Я бесился от этого. Я ненавидел это состояние. Это было, в конце концов, оскорбительно – после чистейшей любви Магдалы, после такого стажа относительно праведной жизни. Мне казалось, что я могу удушить подонка своими руками, без помощи Дара… Но, если уж говорить начистоту, я не был уверен, что мне захочется его душить сразу, как только я его увижу.

Воришка неплохо разбирался в людях. И лихо ориентировался в обстановке. Ведь надо же, стоя на эшафоте, сообразить, что перед ним – король, а значит, и шанс, вспомнить все, что обо мне болтают, придумать сценарий для спектакля и пойти ва‑банк…

Жить мерзавцу хочется.

Да с чего он взял, что я стану его слушать? Тварь такая. Да как у него поганый язык повернулся? И как он посмел до меня дотронуться? Что он себе вообразил?

А что это был за маскарад с корсетом и рыжими патлами?

Как‑то я ухватился за эту мысль. Мне показалось интересно узнать, отчего это у осужденного вид был такой идиотский. И вечером я съездил в местную тюрьму – обшарпанное, нецензурно грязное здание, огражденное довольно условной стеной.

Да уж ясно – не государственных изменников охраняют. Какие тут могут быть особенные преступники – воришки да разбойники.

Комендант этого богоугодного заведения удивился до немоты и перепугался едва ли не до обморока. Залепетал о том, что вообще‑то в его владениях обычно все в идеальном порядке, а если кто чего и болтает – то клеветники, а на мизерное жалованье сложно прокормить семью, а маменька вот болеет… Я с трудом его заткнул. Когда он понял, что я его за тусклые пуговицы у стражников не повешу и даже не уволю с должности, то на радостях выразил готовность всю ночь напролет мне рассказывать истории о вверенных его присмотру уголовниках. Ах, меня только этот Питер интересует? Да ради Бога!

Карманник. Женское тряпье носит так же легко, как и мужское, чем был весьма полезен шайке разбойников – и бедную девицу изображал, чтобы заманить честного господина в ловушку, и публичную девку, чтобы потом ограбить клиента в темном уголке. С легким мечом и метательными ножами управляется, как солдат, – бесценный кадр для таких дел. Но попался на попытке шантажа – здорово организовали с дружками целую историю про пожилого барона, якобы увлекающегося всякими непотребствами.