С первого взгляда было заметно, что помещение уже длительное время не убиралось и не проветривалось. На некоторых креслах лежали белые покрывала. Маннеринг сорвал одно из них и предложил мне сесть. Он не скрывал своего раздражения и сердито потребовал:

— Говорите, в чем дело, и побыстрее. В этом году мы не принимаем туристов и не намерены делать исключения.

— Очень жаль. Но я пришла совсем по другому поводу.

— Что же вас интересует?

— Меня интересует… ваши успехи в парусном спорте.

Его лицо застыло от изумления.

— Видите ли, мы собираемся организовать небольшую историческую викторину. На тему прошлого нашего городка. С наградами. Я тоже собираюсь принять в ней участие. Кроме всего прочего, там есть вопросы о парусных регатах, проходивших здесь в тридцатых годах. Один из вопросов звучит так — кто был чемпионом юниоров 1931 года.

Наконец я с трудом выдавила из себя эту фразу. В ответ — гробовая тишина.

Маннеринг уселся в кресло напротив и уставился в пустоту. Его неподвижное, словно маска, лицо сначала сделалось красным, потом побелело. Только один раз, когда сверху до нас неожиданно донесся звук джаза, он повернулся ко мне, и мне показалось, что я слышу, как в его голове скрипят заржавленные колесики памяти. Однако с его уст не сорвалось ни единого слова. И только после продолжительного молчания на его губах расплылась бледная холодная усмешка.

— Эти сведения вам нужны для исторической викторины? — спросил он тихо.

— Да.

— Организованной пастором?

— Да.

Он вдруг разразился громким, отвратительным хохотом.

— Сколько живу, не слыхал ничего подобного! Вы что, за дурака меня принимаете? У нас здесь никогда не проводились регаты юниоров и никакие другие юношеские соревнования. Ни в том, ни в каком другом году. Что за идиотская шутка?

— Уверяю вас…

Он вскочил на ноги и сжал кулаки.

— Это просто повод, чтобы забраться в мой дом. Мне хорошо известны такие штучки. Признавайтесь-ка, живо! Вы собирались потом распускать обо мне грязные сплетни? Убирайтесь! С меня хватит. Ну…

Он уставился на меня. Ничего не оставалось, как показать ему медаль. Я знала, что страшно рискую, но другого выхода не было.

Я вытянула вперед руку с медалью.

— Прошу вас, взгляните. Это доказательство, что такие соревнования проводились.

— Какие соревнования?

— Регата юниоров 1931 года. Кто-то завоевал тогда эту медаль. Случайно, не вы?

Я преодолела последнюю преграду и теперь смело смотрела ему в лицо.

— Я? — на его губах выступила пена.

— Да, вы. Вы выигрывали многие соревнования, вы часто выигрывали. Посмотрите хорошенько на эту медаль. Если она ваша, то можете оставить ее у себя.

Сверху доносилась страшная джазовая музыка, а мы стояли напротив и смотрели друг другу в глаза, как два смертельных врага. Маннеринг понимал, что если он признает медаль своей, то тем самым он подпишет себе смертный приговор.

Наконец он овладел собой, взял у меня медаль и внимательно ее осмотрел.

— Эта медаль вообще не из наших мест, — сказал он пренебрежительно.

— Даже так. Разве она вам незнакома?

— Никогда в жизни таких не видел.

— А вы не подскажете, кто бы мог мне помочь?

Из милой барышни с церковной ярмарки я превратилась в сурового инквизитора.

— Нет, понятия не имею.

— Позвольте я напомню вам несколько имен.