— Я вовсе его не жалею и полностью с тобой согласна.

Я действительно был уверен, что Ральф вскоре уберется. С каждым днем становилось все теплее, а работы у нас для Ральфа почти не осталось. Но он не двигался с места. Каждое утро он лениво валялся на палубе «Психеи», затем подметал вокруг дома и терпеливо ожидал под кухонными дверями свою порцию яичницы с беконом. Мне сложно было определить свое отношение к нему. Я так и не решил, нравится мне Эванс или нет. Это был медлительный, ленивый, не слишком умный человек, равнодушный ко всему, кроме своей яхты; в общем — полная моя противоположность.

Стояла необыкновенно жаркая для апреля погода, но, несмотря на жару, работалось мне превосходно. Целыми днями я только тем и занимался, что сокращал, переделывал и перезаписывал «Метопи». Пятнадцать минут! Это давалось нелегко. Я старался использовать новые звуковые эффекты, а старые вмещать в как можно более короткие промежутки времени. Все это страшно изматывало мои нервы и заставляло лицо покрываться потом. Я часами просиживал с секундомером в руках, вооружившись длинными вязальными спицами и наперстком, и временами меня одолевало огромное желание разбить все свои инструменты, всю аппаратуру на мелкие кусочки. Вид неторопливо и флегматично копошащегося Ральфа, несомненно, представлял забавный контраст.

Он прохаживался под моими окнами, лениво шаркая ногами в стоптанных туфлях, выполняя какую-нибудь не требующую большого ума физическую работу. Счастливчик, он скорее походил на животное, чем на человека. Словно пес, нашедший хорошего хозяина. Глупый, лишенный всяких амбиций. Но ведь и большинство людей нисколько не стремятся достать звезд с неба. А многие ли из них смогли бы посвятить свою жизнь творчеству? В сущности, трем четвертям человечества даже не приходит в голову посвятить себя каким-нибудь высшим целям. Я, как мне представлялось, являюсь редким исключением, единственным в своем роде; а Ральф только наглядно подтверждал мое мнение и подчеркивал мою исключительность. После подобных рассуждений я с приподнятым настроением возвращался к своим опусам, к наперсткам и горшкам, мысленно повторяя стихи Генри Лонгфелло:

А потом с Мэри произошел несчастный случай.

Это случилось 26 апреля, за два дня до моего концерта. День начался превосходно. Сияло солнце, и мы оба пребывали в прекрасном настроении. Целых три недели ничто не нарушало нашего покоя. Следствие по делу об убийстве как будто бы остановилось на мертвой точке. Мэри передала лейтенанту медаль и перестала проводить собственное расследование. Время от времени она ездила в Аннаполис за покупками и занималась подготовкой своих нарядов к Нью-Йорку. Телефон молчал.

— Может убийцы решили наконец оставить нас в покое? — размышляла Мэри. — А может их отпугивает присутствие Ральфа?

Мы заранее радовались предстоящей поездке в Нью-Йорк, будущему концерту и моему композиторскому триумфу. «Метопи» исполняется 28 апреля, а уже накануне концерта, в пять часов дня, я должен был дать интервью нью-йоркскому журналу «Взгляд», который, как известно, имеет немало постоянных читателей.

— Это необыкновенно! — восторгалась Мэри. Всякий раз при упоминании об интервью на ее щечках появлялся румянец восхищения. Она обнимала меня, и мы исполняли посреди комнаты триумфальный танец.

Каждый вечер она поднимала тосты за мой успех, за «Метопи», и даже в честь моего бородатого консультанта.

— Я готова простить все его придирки, — восклицала Мэри, — если благодаря ему ты получишь всемирную известность!

Она строила грандиозные планы.