Позже, через два часа, тщетно попытавшись связаться с ней по телефону и покружив по своей комнате, он тайком спустился к взятой напрокат машине и поехал в город, зная, что в крайнем случае встретит «альфа-ромео» председательницы, когда та будет возвращаться в гостиницу… Но от гостиницы до дома ему не попалось ни одной живой души. Он припарковался у церкви и вдоль стены прокрался к дому тетушки Леонии. Вокруг, как и во всем городке, царили тьма и тишина, но входная дверь не была заперта на ключ. Он, крадучись, вошел в исторический дом и позвал деланно-уверенным голосом:

— Мадам Бертран-Вердон?

Ответом ему было молчание. Через окно, выходившее во внутренний сад, пробивался тонкий лунный лучик, придававший плиточному полу в коридоре странный розово-сиреневый оттенок. Остальные двери были закрыты. Внезапно ему показалось, что он услышал скрип где-то на втором этаже.

— Аделина? — позвал он, поднимаясь по лестнице, даже не подозревая, каким мучением это было для героя-рассказчика и для искушенного читателя Пруста, так как в свое время пропустил то место в начале «Комбре», где повествуется об отходе Марселя ко сну.

Наверху он заметил более светлый прямоугольник — приоткрытую дверь.

— Аделина? — повторил он.

В этот самый миг, миновав довольно уродливое скопление новых домов, автобус остановился в чистом поле перед церковью Святого Эмана, прервав страшные воспоминания Патрика Рейнсфорда о том, как его собственная рука вцепилась в гипсовую статую, послужившую орудием убийства председательницы Прустовской ассоциации.

В церкви Святого Эмана, одиноко высившейся посреди деревенского кладбища, находились мощи святого, который, если ему хорошенько помолиться, ниспосылал благословенный дождь на пересохшие от летнего зноя поля. Но в этом и так слишком дождливом ноябре никто не нуждался в его услугах. Небольшая группа бродила перед мостками для стирки, молча созерцая пузырьки, лопавшиеся на поверхности воды, в то время как барышня зачитывала прустовское описание места, «такого же неземного, как Врата Ада».

— В аду по крайней мере жарко… — вполголоса рискнул заметить муж одной из впавших в экстаз любительниц Пруста.

Так что Андре Ларивьер предложил вернуться, — сделав последнюю остановку на ферме, упомянутой Прустом в одном из его первых набросков к шедевру, — чтобы набраться сил перед обедом и осмотром дома тетушки Леонии, назначенным на четырнадцать тридцать.

Патрик Рейнсфорд спросил, нельзя ли сделать остановку в центре деревни, чтобы купить открытки. Несколько голосов поддержали его, и когда автобус замер на самой обыкновенной площади перед кафе, американский профессор, к своему огромному облегчению, заметил на углу характерную стеклянную будку французского телефонного автомата. Он поспешил туда. К сожалению, этот суперсовременный автомат признавал только карточки. Патрик Рейнсфорд в ярости сунул в карман ненужную мелочь и занял свое место в автобусе, торопясь теперь добраться до фермы, ставшей его последней надеждой. Про себя он на чем свет стоит поносил «туристов», из-за которых откладывался его срочнейший разговор с Дженнифер.

— Мне нужен телефон, — сообщил он юной фермерше в народном костюме, отведя ее в сторону, когда все заказы на кофе, молоко, мед, глинтвейн и грог были приняты.

— Да, конечно.

Она провела его в каморку, примыкающую к туалетам, где между вениками и тряпками притаился старый черный телефонный аппарат.

Никогда он не был так счастлив услышать голос телефонистки, хотя ему трижды пришлось повторить номер телефона, свое имя и имя Дженнифер.

— Подождите, пожалуйста.

Раздалось сильное потрескивание, потом воцарилась полная тишина.