«Седьмой ангел вылил чашу свою на воздух; и из храма небесного от престола раздался громкий голос, говорящий — Совершилось! И произошли молнии, громы и голоса, и сделалось великое землетрясение, какого не бывало с тех пор, как люди на земле. Великое землетрясение!»

Ёсик выдержал паузу. После которой произнёс точную фразу: «Прошло время…»

Прошло время — и вековой надежде евреев на воссоздание своего Царства наступил решительный конец. И трагический. Это произошло недалеко от Кумрана, в высокогорной крепости Масада у Мёртвого моря. В последней цитадели еврейских партизан.

В последнем оплоте мечты о Новом Иерусалиме на земле.

С той поры Еврейское Царство стало Божьим, сказал Ёсик. Оно перекочевало в сердца и умы миллионов христиан. А «Новый Иерусалим» перекочевал на небо.

Именно в Масаде оборвалась безграничная вера евреев в благосклонность бога. Весь Десятый Римский Легион осаждал крепость целых два года…

Когда наконец римлянам удалось воздвигнуть плотину и пробить в цитадели брешь, её защитники покончили с собой. Все до единого — 960 человек. Не сомневаясь ни в том, что тем самым они провели 15 тысяч осаждавших их римлян, ни в том, что когда-нибудь воскреснут во плоти.

А кончали с собой организованно. Избрали десять мужиков, которые перебили остальных. Вслед за чем — по жребию — избрали из десятки одного, сперва заколовшего товарищей, а потом и себя. Предварительно спалив все жилища.

— А откуда это известно? — удивился я.

— Каким-то чудом одной бабе удалось спрятаться. Не себя спасала, а детей…

— Всё равно предательница, — рассудил я.

— Она просто не поддалась речи.

— Какой речи?

— В которой начальник еврейского гарнизона уговорил всех кончить самоубийством.

— Уговорил? — снова удивился я. — Евреев? Их невозможно уговорить. Порождают Иисуса и Маркса, но сами за ними не идут!

Ёсик улыбнулся:

— Евреи — хорошие ораторы, товарищ Сталин.

— Знаю, — буркнул я. — Но главное в ораторстве не красота слога, а то, чтобы сказать правду…

— А этот начальник сказал такое, о чём никто пока не знает — правда это или нет.

— Троцкий играл именно на этом…

— Он произнёс хорошую речь…

— Троцкий?

— Начальник гарнизона.

— А почему та баба не поддалась?

— Детей, наверно, любила больше, чем себя…

Я ухмыльнулся.

— А начальник сказал сперва, что с тех пор, как люди научились размышлять и вплоть до наших дней, — все, мол, включая наших великих предков, только и твердят, что жизнь, а не смерть, есть источник несчастий. Ибо смерть освобождает наши души и позволяет им возвратиться туда, где несчастий нет.

Я снова ухмыльнулся.

— Этот начальник, — продолжил Ёсик, — сказал потом, что союз души и тела, небесного и земного, уродлив. И неестествен. Хотя даже в теле, даже запертая в нём, душа способна на многое. Она обращает его в орган своего осязания и помогает земному познать кое-что из того, на что оно не способно. Обретя же свободу от тела, душа возвращается в своё царство. Непостижимое на земле. И с земли незримое, как — Господь…

— А при чём это? — оборвал я Ёсика, но он не послушался:

— И этот начальник закончил речь призывом встретить смерть, как встречает её непорабощённая плотью душа. Радостно. Ибо того хочет Закон…

— При чём это всё? — повторил я с раздражением.