— При чём это всё? — повторил я с раздражением. — При чём эти евреи?

— Как «при чём»? — удивился и Ёсик. — Иисус, товарищ Сталин, тоже был еврей, а во-вторых…

— «Тоже» — как кто? — остановил его я.

— Как те, в Масаде.

— А при чём, говорю, вся эта Масада?

— Я как раз начал говорить… Я сказал «во-вторых», но вы прервали… А во-вторых, Иисус был одним из тех, кто защищал Масаду и совершил самоубийство…

— Так значит, этот начальник в Масаде и был Иисус?

— Нет, того звали Элеазар…

— Неужели Иисус и там не стал начальником? — удивился я и посмотрел Ёсику в глаза.

Они были печальней, чем когда я пожал ему руку при знакомстве. Прошло какое-то время. Паузу в этот раз прервал я:

— Майор! Вы сказали «прошло какое-то время». После падения Иерусалима и до падения Масады. До краха надежды. Когда «Новый Иерусалим» перекочевал на небо… Сколько же именно прошло времени? Сколько ещё Учитель прожил после Иерусалима?

— Четыре года. Масада пала в 74-м году…

— Ещё четыре года? — повторил я.

— Ещё четыре года, — кивнул Ёсик.

— Четыре года — небольшой срок, — рассудил я после новой паузы. — Сегодня у нас, если забыть о глупостях, идёт 1949-й. Через четыре года… будет 1953-й… Малый срок…

Ёсик смотрел не на меня. На свою правую кисть. Которую — заметив мой взгляд — тотчас же укрыл в левой.

Я решил отпустить майора и поднялся с места. Поднялся и он.

— Ар брундеба! (Не возвращается!) — сказал я о Лаврентии.

— Диах, ар брундеба! (Так точно, не возвращается!)

— Шен дабрунди машин. (Возвращайся тогда сам.)

Он кивнул и направился к двери.

— Иосеб! (Иосиф!) — придержал я его.

— Иосеб? (Иосиф?) — обрадовался он.

— Гцхениа? Гинда — Иосе дагидзахо? (Что, оскорбился? Хочешь — буду звать Иисусом?)

— Ёсика дамидзахет! (Зовите Ёсиком!)

— А Лаврентий знает об этом?

— Об Армагеддоне? — спросил он.

— И об Армагеддоне, и о Масаде. О том, что между ними прошло лишь четыре года.

— Не думаю! — и вышел.

Я забрал Библию со столика, шагнул к полке, вернул книгу на место, перед Булгаковым, и вскинул глаза на Надю.

— Ещё четыре года! — сказал я ей и направился в гостиную.

94. Говорит без желания что-нибудь сказать…

Услышав за дверью голос Ворошилова, я спохватился и вернулся в комнату. Климент Ефремович, по-видимому, увлёкся тостами за победы, а теперь уже — чего я терпеть в нём не мог — пел о них пьяным голосом. Причём, о тех победах, к которым прямого отношения не имел:

Трезвый Ворошилов пел неплохо. Был певчим в церкви. Подобно мне. И Молотову. Но подпевал не он. Подпевали Булганин — по служебной обязанности министра обороны, Хрущёв — по душевной весёлости хохольского везунчика, и ещё кто-то.

Наверняка не Берия, который Ворошилова называл почти по Иоанну, — «красным всадником без головы». И подпевать ему не стал бы.

— Эх, Ефремович, Ефремович! — проговорил я невслух. — Таким, как ты, от всего хорошо! Даже от чужих побед!

Вслед за словом «Ефремович» я вспомнил, что уже третий месяц не раскрываю записку, которую он — хотя никого рядом не было — передал мне с шёпотом: «Коба! Это про меня, Ефремовича, и про Берия! Из Библии!»

Записку я положил в ящик не раскрывая: между автором, Берия и «из Библии» не может быть общего.