– Прошу извинить, товарищ генерал‑лейтенант, – сухо ответил Тимашук. – У меня нет времени на разговоры, мне нужно работать.

Не дожидаясь ответа, он повесил трубку. И вдруг понял, что сказал чистую правду.

У него действительно не было времени. В Центре знают, что группа Пастухова захвачена. Этот Центр должен будет что‑то предпринять. И очень быстро.

Немедленно. Он должен их опередить. И он их опередит.

* * *

Тимашук вышел на улицу.

Над аэродромом неистовствовала гроза. Вся злоба мира долбила землю молниями, сотрясала ударами грома. Хляби небесные обрушивали потоки воды.

Тимашук завернулся в плащ‑палатку и шагнул в ад.

Он спешил.

У него оставалось все меньше времени.

* * *

Сидеть на бетонном полу с прицепленными к трубе руками было не очень‑то удобно, но я кое‑как примостился. Подсунул колени под локти, чтобы браслетки не так сильно резали руки, привалился плечом и виском к радиатору. Радиатор был холодный, как.

Осторожней надо бы со словами. Так недолго накликать беду. Ексель‑моксель. А мы ее уже не накликали?

Надежда превращает в раба, в тварь дрожащую.

Безнадега дает свободу.

* * *

Радиатор был холодный, как труп.

Люминесцентные лампы на закопченном потолке мигали, потрескивали. Из крана в углу бокса на железную раковину звонко капала вода. Стены были пропитаны запахом отработанной соляры, машинного масла, металла. В трубах гудело, слегка вибрировал пол – как корабельная палуба. Где‑то рядом работала мощная силовая установка. Резервная дизель‑электростанция, больше нечему. Значит, ЛЭП еще не восстановили. Слышались еще какие‑то глухие удары, то сильней, то тише. Сколько же времени мы здесь сидим?

У ворот бокса стоял пират, смотрел на меня сверху вниз. С хмурым интересом – как на обезвреженную мину неизвестной конструкции. «Калаш» на груди. Ноги расставлены, руки свободно лежат на «калаше». Изуродованное страшным шрамом лицо. Откуда у него такой шрам? Вряд ли Чечня, не успел бы так зарасти. Самому под сорок. Афган, пожалуй.

В голове у меня было мутновато, но одурь прошла. Я уже понимал, что произошло.

Укол мне Тимашук сделал. Это я вспомнил. А дальше – провал.

«Ангельское пение». Придумали название, суки. Что же я напел? Вид у подполковника Тимашука был не больно‑то победительный. Что он узнал от меня такого, чего не знаю я сам? Верней, так: узнал ли он то, что хотел узнать? Вроде бы нет. Это было и хорошо, и плохо. Хорошо потому, что мы были ему нужны. Но это было и плохо. Он не отступится, пока не выжмет из нас все. И пойдет до конца.

Такие всегда идут до конца.

– Какой сегодня день, командир? – спросил я пирата.

Думал, не ответит. Но он ответил:

– Вывести бы вас всех в поле, поставить лицом к стенке и пустить пулю в лоб двумя очередями. Такой самолет сломали! Плохой для тебя день.

Сказал он, конечно, не «плохой», но я понял. Он помолчал и добавил:

– Понедельник.

Это и есть юмор висельников: ничего себе начинается неделя.

– Спасибо, – сказал я. – Хорошо с тобой разговаривать, когда ты молчишь.

– Ты мне договоришься, – пообещал он. – Поставлю и будешь стоять стоя.

– А что там бухает? – поинтересовался я. – Уже бомбят?

Он снова задумался. Словно искал наиболее выразительное определение. Но не нашел. Поэтому ответил просто:

– Гроза.

И как бы в подтверждение его слов возник подполковник Тимашук. Из грозы, из ливня. Сбросил мокрую, громыхнувшую жестью плащ‑палатку, приказал пирату:

– Перегудова. И всех остальных. Всех!

Заходил по боксу. Нетерпеливый. Стремительный.