От очага шёл жар. Оскаба протянул Марибору пахучее питьё в деревянном ковше. Тот отпил, в нос ударило что-то терпкое, горло обжёг огонь. Марибор скривился от нездешнего питья, отставил угощение.

Пола тряпки одёрнулась, и наружу выскользнула полуголая девка, завёрнутая в волчью шкуру.

Вагнара, схлестнувшись взглядом с пришлым воином, которого не ожидала увидеть, одеревенела. Обожгла Марибора ядовитым взором. В нём было всё: и обида, и ненависть, и презрение, и если бы взглядом можно было убить, то она, несомненно, убила бы. Дрожащие её покусанные губы сжались, и всё тело напряглось. С тех пор, когда Марибор видел Вагнару последний раз, прошло около седмицы. Сарьярьская княженка изменилась, стройное тело было покрыто ссадинами, крепкие ноги с медной кожей, которые Марибор до недавнего времени гладил, целовал, были тоже в синяках. Русые с бронзовым отливом волосы спутались и окутывали голые плечи, колтуном падали на спину, глаза, полные глубокой вражды, стали другими, пустыми, мутными, лишёнными всякого выражения. Марибор всё никак не мог понять, что нашёл в Вагнаре такого ценного, что заставляло его укладывать её в свою постель каждую ночь и не прогонять по утрам, как обычно он поступал с Доляной. Теперь княженка Вагнара не отличалась от безродной холопки. Чем она так прельстила его? Неудержимостью, страстью, которую она могла дарить каждому. Вспомнил об измене, и его передёрнуло. Мысль о том, что она переспала со степняками, разъярила. Блудливая стерва. Поделом ей.

— Чего встала? Иди вон, — грубо одёрнул её Оскаба.

Вагнара дёрнула головой, будто от пощёчины, но подчинилась, выскользнула на улицу. От былой гордости и спеси не осталось и следа.

— Не буду продавать. Нравится она мне. Горячая кобылица.

— Делай как знаешь, но не забывай, что отец её — князь сарьярьский — ищет дочь. А потому советую отпустить.

Оскаба скосил на него глаза.

— Жалеешь?

Марибор стиснул челюсти. Единственное, о чём он мог жалеть — что не может дать в зубы этому подонку. Но сам виноват, что позволил вождю вместе с его шайкой ублюдков разбойничать на своей земле. Обязательно с ним рассчитается, но не сейчас. Оскаба ещё нужен.

— Я долго ждал твоего знака, ты так его и не подал, только под дождём зря мокли. Передумал?

Марибор спокойно посмотрел на степняка, но внутри взорвался гневом, вспоминая, как же было ему гадко наблюдать этого вымеска Данияра живым и здоровым. Каждой частью себя ненавидел его и проклинал. Как бы Чародуша ни говорила, а простить он не в силах. И кто-то должен умереть. Либо Данияр, либо он, иного выхода не видел для себя. Марибор задумал убить отпрыска Горислава и Ладанеги на этой охоте, но понял, что этого слишком мало, чтобы сполна отомстить за смерть матушки и обрести покой. Этот молокосос должен знать, за что ляжет в землю, должен понять, за что наказан, какое откупает преступление, совершённое его родом тринадцать зим назад. Иначе всё напрасно. Оскабе этого не понять.

— Плату заберёшь у Медвежьего когтя, прямо в пещере, — только и сказал он.

Вождь погладил чёрные усы, поднял чару с пола, опрокинул в себя, жадно глотая жгучее питьё. Кадык его запрыгал, а по подбородку потекло. Наконец оторвавшись, он посмотрел на Марибора пристально, пронзая чёрными глазами.

— Ты не ответил.

— Нет. Не передумал. Не сейчас. Я скажу, когда.

— Э-э нет, торчать ещё возле Волдара опасно. Князёк твой теперь на ногах, поднимет войско, они нас быстро найдут.

— Этот выродок отправляется в Доловск через день, на обручение. Пока он не вернётся, никто не станет подниматься в степь.

— Хорошо.

Марибор, пробуравив взглядом вождя, резко поднялся.

— Я дам знать. А пока жди, — сказал и вышел под небо в белых пуховых облаках.