Всё шло, как он и задумал. Как только Марибор покончит с Данияром, он вернётся сюда и вздёрнет всех на берёзах. Степняк порядком начал раздражать, теперь он — обуза. Ко всему гневило, что этот грязный пёс разоряет деревни. Пока Марибор добирался к нему, многое увидел собственными глазами. Малые деревеньки, что попадались на пути, опустошены, ни одного человека не нашлось. Оставалось только догадываться, куда они подевались — либо успели скрыться в лесах, либо Оскаба продал в рабство. А последнего княжич не мог потерпеть. И в этом виноват он сам. Впервые его кольнула совесть.

Марибор, вернувшись к своим людям, прыгнул в седло и с остервенением пустил коня вдоль берега. Подстёгнутая наглостью степняков, его гнала бешенная ярость, которая только разрасталась, вспыхивала и слепила глаза, затмевала рассудок. Он готов был снести всё на своём пути, прямо сейчас повернуть назад и вырезать до одного степняков, а вернувшись в Волдар, вонзить клинок в Данияра. И пусть люди судят Марибора, проклинают, ненавидят так же, как и он сейчас — Горислава. Вместе с яростью внезапно пришла и боль, она разъедала, ломала кости, выворачивала наизнанку. Все эти годы боль терзала его, и он почти свыкся с ней, но сейчас она беспощадно рвала на части. Ему сделалось противно от самого себя, от того, о чём думает, чего желает, что делает, связавшись с врагами. Уж лучше бы он не рождался на свет.

Кмети едва поспевали за ним. Верные люди, преданные ему, их у него осталось не так уж и много.

Марибор отчаянно хотел поступить так, как говорит колдунья — забыть. Но забыть не получалось, а простить — выше его сил. Простить того, кто так безжалостно обошёлся с его матерью, которая ничего не сделала дурного за всю свою короткую жизнь. Нет, ведьма хочет от него несбыточного, непосильного. Лучше уж он канет в пекло, но отомстит или погибнет сам! Увы, Боги его не забирали, не пронзали молнией, не поглощала Мать-Земля, позволяя ему творить зло, которое он вынашивал так долго. Порой казалось, что он бессмертен, как огонь, бессердечен, как камень, безжалостен, как клинок меча. Много раз угрожала смерть, особенно в отрочестве, но всегда он выходил живым. А погубить Марибора хотел едва ли не каждый, пока он сам не поднялся на ноги и не смог постоять за себя. С тех пор его начали бояться. Сейчас у Марибора было всё: народ, крепость, воины, любая девка, хоть княжна ложилась под него, какую он пожелает. Да он бы мог уйти в новые места и создать своё княжество, отвоевать земли, захватить остроги. Но всё это не имеет смыла, когда по тверди ходит вымесок Горислава.

«Твоя месть — это твоё проклятие», — говорила старуха и была правой.

Марибор приостановил гнедого, только когда светило закатилось за окоём. Лес вздымался в бурых лучах, дышал влагой, освежал, внушая мощь и опасность. Тихо. Княжич наблюдал, как гаснет свет, а тени поднимаются вверх, поглощая деревья. Повеяло холодом.

Вагнару вспомнил. Как ласкала, согревала, слова жаркие шептала, ноги бесстыдно раздвигала. А он верил, одаривал, обещал сделать своей княгиней. Она же предала, отдалась степнякам! Разве мало ей было его, того, чего обещал? Да он и сам чуял нутром, что девка не даст ему ничего ценного. У Вагнары на душе было пусто так же, как и у него.

Марибор выругался. Хотел проучить глупую девку, но видно, права оказалась Чародуша, только ненависть разжёг. Ничего, пусть полежит под вождём, может, всё же образумится.

Недолго осталось — расквитается с племянником и отвезёт её в Сарьярь.

Ярость постепенно угасла, оставив на дне сердца тлеющий уголёк. С каких пор он начал проявлять жалость? Раньше на всё наплевать было, а теперь что-то изменилось… Марибор подумал о Зариславе, и грудь полоснул опаляющий огонь. Слабая, хрупкая, совершенно одна, он хотел дать ей хоть какую-нибудь защиту, назвав своей невестой, а она испугалась его. И верно сделала, Марибор опасен, это его нужно страшиться, избегать, под его покровительством она ещё больше уязвима.