Ник усмехнулся:

– Ты запоздал, малыш. Я потерял невинность в двенадцать. Но у меня было то преимущество, что я рос в борделе.

– Завидую тебе, – серьезно произнес Лусе. – Я мечтал бы о такой жизни.

Ника словно ударили обухом по голове.

– Но у тебя было имя, замечательный дом, отец!

– Я сказал, что он познакомил меня с моей первой шлюхой. И это был единственный раз, когда он уделил сыну хоть какое-то внимание. И то я теперь понимаю, что сделал он это не ради меня, а чтобы уязвить, позлить свою жену. Я был не сыном для него, а лишь необходимым наследником. Каждый гасиендадо должен иметь продолжателя рода, несомненно, ты уже сам узнал про это. Сама фамилия Альварадо – вот что он единственно любил, ценил и чем гордился. Ты более истинный Альварадо, чем все мы, если взять твое отношение к земле. Ты проливал на ней пот, как наши давние предки…

– Я работал на земле ради Мерседес.

– Может быть. Но я уверен, что и ради себя тоже. – И снова к Лусеро вернулась его постоянная циничная полуусмешка.

У них еще оставалось время на разговоры о детстве, на воспоминания о войне и о любовных приключениях. Они вставали, расхаживали по каземату, вновь усаживались.

Но имя Мерседес больше не было произнесено вслух ни разу.

Уже раннее утро было душным и жарким, предвестником плохого, тяжелого дня. Мерседес провела ночь бодрствуя, но не стала отдавать никаких распоряжений к отъезду на рассвете, как она пообещала это Нику. Она не могла уехать отсюда, пока он будет жив.

По правде говоря, Мерседес не была уверена, что будет в силах выдержать это зрелище, но и покинуть город, когда Нику осталось жить считанные минуты, она тоже не могла. Она решила прибыть в тюрьму в окружении слуг и вакеро и затребовать тело сразу же после того, как все будет кончено.

При мысли о том, что ей предстоит, она ощутила внезапный приступ тошноты. На этот раз это никак не было связано с ее беременностью. С трудом оправившись, она присела на край постели, дрожа в ознобе, несмотря на жаркое утро.

– Я должна одеться! – убеждала она себя.

Платье на сегодняшний день Мерседес выбрала еще накануне. Оно было лиловым – самым темным из всех ее нарядов, привезенных с собой. По приезде в Гран-Сангре она могла бы облачиться в траур, но это противоречило одному из последних пожеланий Ника. Он хотел, чтобы она радовалась новой жизни, зародившейся в ее теле, а не горевала о потере.

– Наш ребенок… и наша Розалия… Они будут гордиться тобой. Я воспитаю их в любви и уважении к твой памяти!

Она произнесла эту клятву вслух, готовя себя к самому трагическому моменту в жизни.

Ник и Лусеро следили, как светлеет небо за окошком. Разглядев друг друга в сумрачном свете, они мрачно усмехнулись – оба заросшие многодневной щетиной, немытые, пропотевшие в немыслимой духоте, с воспаленными от бессонницы глазами.

Часом раньше Лусе подкупил тюремщика, чтобы тот принес им бутылку дешевого мескаля. Братья быстро опустошили ее, еще до того, как луна пропала с небосклона.

В камеру привели священника – морщинистого, немощного старика с выражением равнодушной покорности судьбе в глазах. Это был не тот падре, что свидетельствовал против Ника на суде. Он посмотрел на двух столь похожих мужчин, бородатых, со зверскими лицами, но не выказал ни удивления, ни каких-либо иных чувств.

– Я здесь, чтобы выслушать ваши исповеди и свершить обряд помазания святым елеем.