Несмотря на рискованность предположения, оно дало ощутимые результаты: чистое лицо короля порозовело, а глаза засияли ярче.

— Какая чудесная новость! Я не могу дождаться, когда увижу ее.

— Будем надеяться, что леди Сару не будет мучить боль, когда она вновь начнет ходить.

Георг заметно вздрогнул.

— Я молюсь, чтобы у нее все было в порядке. Знаете, мистер Фокс, я все еще считаю, что напрасно не отправил Хокинса лечить ее. В ее страданиях можно винить только меня.

Фокс позволил себе слегка улыбнуться:

— Не сомневайтесь, ваше величество, ее лечат достаточно хорошо. Леди Кэролайн сообщает мне, что леди Сара быстро поправляется и становится еще прелестнее, чем прежде.

Король положительно сиял от счастья:

— Как я рад этому! Когда, вы говорите, она возвращается?

— Думаю, к концу месяца.

— Великолепно! — произнес король, а Фокс, которому было достоверно известно, в какой момент лучше всего завершить разговор, откланялся и отошел.

«Он влюблен — могу поклясться собственной головой!» — бормотал он. Теперь главное, чтобы Сара поправилась побыстрее и все завертелось бы прежде, чем Бьют и его царственная любовница успеют все погубить.

К счастью, бедной пациентке сопутствовала удача. Молодая крепкая кость быстро срослась, и уже 22 мая трехмесячное пребывание Сары Леннокс в Сомерсете наконец подошло к концу. Она уехала из Редлинк-Хауса вместе с леди Кэролайн: они направлялись в Холленд-Хаус, предвкушая новые развлечения.

Генри Фокс обстоятельно обдумал, как и когда он должен вновь ввести свою родственницу в свет, и наконец решил, что посещение театра будет наилучшей возможностью для нее показаться на публике. Удостоверившись, что в тот вечер король обязательно будет в театре, политик позаботился, чтобы Сара, наряженная в самое лучшее пышное новое платье, оказалась в ложе прямо напротив королевской.

Как было заведено, король появился в ложе только за минуту до того, как подняли занавес, и все присутствующие в знак уважения встали. Георг с улыбкой оглянулся и тут, к величайшему торжеству Фокса, заметил Сару и сделал движение, как будто собирался перепрыгнуть барьер. Было бы преуменьшением сказать, что король пожирал ее глазами. Он положительно не сводил с Сары глаз, в то время как Сара, прирожденная кокетка, бросала робкие взгляды из-под опущенных ресниц и присела в маленьком реверансе в знак признания за внимание короля. Как раз в этот момент погасли лампы, король сел на место, и все присутствующие последовали его примеру.

Генри Фокс впоследствии размышлял, обратил ли его величество хоть раз внимание на сцену. Со своего удобного места казначей видел, что Георг не сводил глаз с Сары на протяжении всего вечера, и как только та поднимала голову, то замечала устремленные на нее в полумраке зала яркие голубые глаза короля. Если та еще хоть немного сомневалась в любви короля, то теперь была вынуждена отбросить всякие сомнения. Они были как будто отделены от остальных, обожание короля казалось Саре почти материальным. Он ни на кого не смотрел, никого не видел, кроме нее, и не заботился о том, как он выглядит.

Если бы у нее нашлась свободная минута, Сара Леннокс мысленно пожалела бы актеров, ведущих отчаянную борьбу за внимание зрителей, несмотря на то, что все бинокли и лорнеты были обращены на короля и прекрасную девушку в ложе напротив, а вовсе не на сцену. Более того, время от времени в зале раздавались изумленные восклицания, когда кому-нибудь удавалось заметить, как улыбается своей возлюбленной король. Да, вечер был необыкновенным во всех отношениях, и Сара, сердце которой билось с каждой секундой все сильнее, чувствовала, что не в состоянии дождаться следующего воскресенья и приглашения в Салон, когда у нее вновь будет шанс поговорить с королем, отстранившись от всего остального мира.