|
А помню, каково было бродить по городу... Ничем не заплатить мне за твою любовь, тятя; одно только вот перед богом тебе говорю: люблю тебя и мамыньку, как родных отца с матерью. — Полно, полно, моя ясынька, полно, приветная, полно,— говорил растроганный Патап Максимыч, лаская девушку.— Что ж нам еще от тебя?.. Любовью своей сторицей нам платишь... Ты нам... счастье в дом принесла... Не мы тебе, ты добро нам делала... — Тятя, тятя, не говори. Не воздать мне за ваши милости... А если уж вам не воздать, богу—то как воздать? Припала Груня к груди Патапа Максимыча и зарыдала. — Добрыми делами, Груня, воздашь,— сказал Патап Максимыч, гладя по головке девушку.— Молись, трудись, всего паче бедных не забывай. Никогда, никогда не забывай бедных да несчастных. Это богу угодней всего... — Слушай, тятя, что я скажу,— быстро подняв голову, молвила Груня с такой твердостью, что Патап Максимыч, слегка отшатнувшись, зорко поглядел ей в глаза и не узнал богоданной дочки своей. Новый человек перед ним говорил.— Давно я о том думала,— продолжала Груня,— еще махонькою была, и тогда уж думала: как ты меня призрел, так и мне надо сирот призирать. Этим только и могу я богу воздать. Как думаешь ты, тятя?.. А?.. — Ты это хорошо сказала, Груня,— молвил Патап Максимыч,— по—божески. — Жаль мне сироток Ивана Григорьича,— сказала Груня,— я бы, кажись, была им матерью, какую он ищет. — Как же так? — едва веря ушам своим, спросил Патап Максимыч.— Нешто пойдешь за старика? — Пойду, тятя, — твердо сказала Груня.— Он добрый... Да мне не он... Мне бы только сироток призреть. — Да ведь он старый! Тебе не ровня,— молвил Чапурин. — Стар ли он, молод — по мне все одно,— отвечала Груня.— Не за него, ради бедных сирот... — Ах ты, Грунюшка моя, Грунюшка! — говорил глубоко растроганный Патап Максимыч, обнимая девушку и нежно целуя ее.— Ангельская твоя душенька!.. Отец твой с матерью на небесах взыграли теперь!.. И аще согрешили в чем перед господом, искупила ты грехи родительские. Стар я человек, много всего на веку я видал, а такой любви к ближнему, такой жалости к малым сиротам не видывал, не слыхивал... Чистая, святая твоя душенька!.. — Тятя, тятя, что ты? — вскрикнула Груня. Богоданная дочка и названный отец крепко обнялись. * * * На другой день рано поутру Патап Максимыч собрался наскоро и поехал в Вихорево. Войдя в дом Ивана Григорьича, увидал он друга и кума в таком гневе, что не узнал его. Возвратясь из Осиповки, вдовец узнал, что один его ребенок кипятком обварен, другой избит до крови. От недосмотра Спиридоновны и нянек пятилетняя Марфуша, резвясь, уронила самовар и обварила старшую сестру. Спиридоновна поучила Марфушу уму—разуму: в кровь избила ее. —Вот, кум, посмотри на мое житье!— говорил Иван Григорьич.— Полюбуйся: одну обварили, другую избили... Из дому уедешь, только у тебя и думы — целы ли дети, про дела и на ум нейдет. |
