|
. Недавно проведал, без меня иной раз голодными спать ложатся. Спиридоновна старуха старая, хворая; где ей за всем углядеть?.. Рада—радешенька до подушки добраться, а работницы народ вольный. Спиридоновна на боковую, они на супрядки, дети—то одни и остались. Того и гляди, что грешным делом искалечутся... Горько житье мое, кумушка! И, склонив голову на руку, тяжким вздохом вздохнул Иван Григорьич. Слезы в глазах засверкали. Пристально глядела на плачущего вдовца Груня. Жаль ей стало сироток. Вспомнила, как сама, голодная, бродила она по чужому городу. — Жениться надо, кум, вот что,— сказал Патап Максимыч. — Легко сказать, а сделать—то как? — отвечал Иван Григорьич. — Надо искать. Известно дело, невеста сама в дом не придет,— сказал Патап Максимыч. — Где ее сыщешь? — печально молвил Иван Григорьич.— Не жену надо мне, мать детям нужна. Ни богатства, ни красоты мне не надо, деток бы только любила, заместо бы родной матери была до них. А такую и днем с огнем не найдешь. Немало я думал, немало на вдов да на девок умом своим вскидовал. Ни единая не подходит... Ах, сироты вы мои, сиротки горькие!.. Лучше уж вам за матерью следом в сыру землю пойти. — Что ты?.. Христос с тобой! Опомнись, куманек!..— вступилась Аксинья Захаровна.— Можно ль так отцу про детей говорить?.. Молись богу да пресвятой богородице, не оставят... Сам знаешь: за сиротой сам бог с калитой. Долго толковали про бедовую участь Ивана Григорьича. Он уехал; Аксинья Захаровна по хозяйству вышла за чем—то. Груня стояла у окна и задумчиво обрывала поблекшие листья розанели. На глазах у ней слезы. Патап Максимыч заметил их, подошел к Груне и спросил ласково: — Что ты, дочка моя милая? Взглянула Груня на названного отца, и слезы хлынули из очей ее. — Что ты, что с тобой, Грунюшка? — спрашивал ее Патап Максимыч.— О чем это ты? — Сироток жалко мне, тятя,— трепетным голосом ответила девушка, припав к плечу названного родителя.— Сама сирота, разумею... Пошлет ли господь им родную мать, как мне послал? Голубчик тятенька, жалко мне их!.. — Господь возлюбит слезы твои, Груня,— отвечал тронутый Патап Максимыч, обнимая ее,— святые ангелы отнесут их на небеса. Сядем—ка, голубонька. И сели рядом на диван. — Помнишь, что у Златоуста про такие слезы сказано? — внушительно продолжал Патап Максимыч.— Слезы те паче поста и молитвы, и сам Спас пречистыми устами своими рек: "Никто же больше тоя любви имать, аще кто душу свою положит за други своя..." Добрая ты у меня, Груня!.. Господь тебя не оставит. — Тятенька, голубчик, как бы сирот—то устроить? — говорила Груня, ясно глядя в лицо Патапу Максимычу.— Я бы, кажись, душу свою за них отдала... Молчал Патап Максимыч, глядя с любовью на Груню. Она продолжала: — Сама сиротой я была. Недолго была по твоей любви да по милости, а все же я помню, каково мне было тогда, какова есть сиротская доля. Бог тебя мне послал да мамыньку, оттого и не спознала я горя сиротского. А помню, каково было бродить по городу. |
