Он  едет быстро, но не слишком. Торопиться некуда, время у него  есть. На подъезде к Лондону обычная пробка. Рядом стоит автофура. Напарник шофера курит и бросает бычки на дорогу. Он выходит и подбирает их. Неотесанный напарник пристыжен, но он , путешественник, дарит ему улыбку и наслаждается позором этого тупицы. Дорожный барбос, пожалуй, не забудет такой урок; разумеется, ему и в голову не придет, что мужик, убирающий с дороги чужие окурки, может оказаться не педантичным занудой, а кем‑то еще. Но только он  не кто‑то еще. Он  вообще другой, не такой, как все.

Его  мысли крутятся вокруг важных для него вещей и не дают скучать. Постепенно он  достигает своего излюбленного состояния – свободных ассоциаций, почти не облеченных в словесную оболочку. Себя он  видит узором, парадигмой. Лондон – как мельтешащее Нечто, как чудесным образом ожившую сердцевину тибетской мандалы, сложенной из песка. Он  властно берет в оковы всю эту суету, и пускай его действия тормозятся, он слишком мал, чтобы его  можно было удержать. Он  слишком велик, чтобы его  можно было сбросить. Именно этим преимуществом он  и отличается от всех.

К вечеру он  приезжает в Дувр. Паркуется, по критериям короны, незаконно, но его  это ничуть не волнует. Разве змея станет задерживаться в том месте, где сбросила кожу? Машину уволокут, когда он  давно уже перестанет в ней нуждаться. Добропорядочному гражданину, подлинному Макферсону, которому принадлежит это транспортное средство в буржуазном смысле, после его возвращения из отпуска первый же вечер будет испорчен внушительным штрафом. Бедный Макферсон.

Прежде чем выйти из машины, он  не забывает про свою излюбленную шутку – выдергивает ресничку и кладет ее на приборную доску. Если за ним  когда‑нибудь в самом деле погонятся сыщики, какая детская радость охватит их при такой находке! Отпечатки пальцев, генетический анализ и все такое! Скорей, в лабораторию! Только зря стараетесь, борзые! Ни в одной базе данных, даже самой старой, не найдете о нем  ничего.

Чтобы жить, нужно исчезнуть.

Чтобы достичь величия, нужно быть маленьким.

Он  прекрасно защищен всеми этими парадоксами. Неторопливо шагает по пустынной улице к дому опустившегося субъекта, к услугам которого иногда прибегает. Руку оттягивает тяжелый чемодан, который он  несет так, не опуская на ролики. Своя ноша не тянет.

На звонок тут же открывается дверь; грубый голос заявляет вместо приветствия:

– Пожалуй, сегодня ночью я никуда не поеду, погода больно дрянь.

Вот бы так все люди говорили – только тогда, когда действительно нужно по делу, вместо того, чтобы без умолку демонстрировать свою ограниченность. А он этой ночью поедет. Он  привык плясать как пробка на волнах. Ему  это нравится.

В четверг вечером выглянуло солнце. Хафнер много раз заговаривал о том, что «вот и началась погодка для летних пивнушек», а Лейдиг, вероятно, опасаясь предстоящей прогулки с его фрау мамочкой, притих и с жалким видом навалился на край стола. Разумеется, они не закончили всех дел; это невозможно в мире, где восьмилетние дети складывают у себя дома украденные кошельки, но Тойер больше не мог сидеть в кабинете и объявил: «Хватит на сегодня!» Никто из подчиненных не стал возражать.

Штерн подвез его до дома.

– Когда‑то тут не было никаких построек, – задумчиво произнес корпулентный комиссар, глядя на тянувшееся слева от них Нойенгеймское Поле с высотными домами и бетонными блоками факультетов.