– До свидания, – фальцетом попрощался Тойер и положил трубку.

В маленьком городке он видит причал.

Его перевозчик удивляется, ведь они уговаривались о долгой поездке. Но он  больше не доверяет этому типу. Когда дверь скрипит, ее требуется смазать, и немедленно, иначе она так и будет скрипеть; одними намерениями тут не обойдешься. Планы без воплощения – удел большинства, но он не принадлежит к большинству. Когда‑нибудь этот субъект его  выдаст, оговорка на границе – никакая не мелочь. Первый писк предшествует скрипу, а скрип – неподвижности шарниров.

Это не для него .

Для того, кто умеет проламывать себе проход даже сквозь камень, не бывает запертых дверей.

Вылезая на берег, он  пачкает брюки о релинг лодки и с трудом сдерживается, чтобы не выругаться. Грязь – ее он  переносит с каждым годом все хуже.

Он  идет по улице городка. На него  обращают внимание, но он  рассказывает о себе четко и внятно. Все напоминает ему  бешеную пляску на волнах, а какая пляска без импровизации. До сих пор он  ехал с одним из своих друзей, а другой обещал забрать его  отсюда, но что значат сегодня обещания?

Глупые люди всегда поддакивают громче всех. На этот раз таковым оказался старик, который, услышав его  сетования на нынешние времена, почувствовал их глубокое духовное родство. Хотя они похожи не больше, чем царственный бык на вола, жарящегося на вертеле. Рассыпаясь во всяческих любезностях, он  позволяет старику отвезти себя в ближайший крупный город. Как он  презирает эту заплесневевшую землю, не важно, отвоевана она у моря или нет. Он  не понимает, чем просоленное болото лучше игры морских волн. Больше места для людей? Ну, это совершенно его  не волнует.

В первом же городе после бесчисленных слов благодарности, которые он  произносит, с трудом подавляя усмешку, он  садится на первый же поезд, идущий на восток. Когда приходит кондуктор, он  его мучает потоком немецких слов. Дорогой дополнительный билет он  намеренно оплачивает голландскими деньгами, которые, разумеется, имеет при себе.

Он  высаживается в приграничном городе.

– Там дальше уже Германия, – сообщает дружелюбная дама, перед которой он разыгрывает неловкого, заблудившегося британского туриста.

Он  идет пешком мимо пограничного поста. Насвистывает и напевает, едва не подбивает на глупый танец одного из пропыленных слуг закона. Таможенник заботливо замечает, что ему  предстоит еще довольно далеко тащить свой чемодан, пока он  найдет отель. Наконец‑то он  может засмеяться. И он , смеясь, объясняет, что врач прописал ему  побольше движения.

Все машины задерживают из‑за ящура. Иногда он  жалеет, что нет публики, которая наградила бы его  аплодисментами. Сначала по переполненным рядам его  великолепного театра пробежал бы шепот: почему бы ему  просто не взять машину? Некоторые зрители, из тех, что посообразительней, шипели бы и призывали к порядку. Потом поняли бы даже самые тугодумы: из‑за множества контрольных пунктов! И все бы зааплодировали, спонтанно, как при исполнении известной арии. Он  слышит аплодисменты и чувствует, как они нарастают, – ведь усталые войска системы в случае чего смогут проследить за ним  только досюда. К примеру, кондуктор может дать описание его внешности, но оно никогда не всплывет там, откуда он прибыл, и никогда не прозвучит в Гейдельберге.

– А что вы, собственно, думаете про ящур и коровье бешенство? – спросил Хафнер, вероятно, только для того, чтобы нарушить их долгое молчание.