– Я больше не ем мяса, только индейку, – ответил Штерн с некоторым пылом, типичным в наши дни для всяких последовательных адептов здорового питания, гурманов, людей, излишне осторожных, и тех, кто‑давно‑обо‑всем‑уже‑знал, когда всплывала эта болезненная тема.

– Ах, не говори глупости, – буркнул Тойер. – Индейку ты можешь есть, когда бастуют аптекари, а у тебя начинается заражение крови. Ведь это чистейшие пенициллиновые бомбы. – И, поскольку его так и подмывало сообщить что‑нибудь полузабытое из колонки «Занимательная смесь» в «Рейн‑Неккар‑Цайтунг», добавил: – Когда видишь, что творится сейчас в мире, скоротечное размягчение мозгов уже не пугает.

– Итак, сейчас уже вторая половина пятницы. – Судя по голосу, Лейдиг слегка нервничал. – В понедельник, максимум во вторник, у нас, вероятно, вырастут собачьи уши. Что будем делать?

Маневр Зельтманна свел на нет их слабое воодушевление; по сути, казалось, что каждый из четверых с удовлетворением возится с текущей мелочевкой. Во всяком случае, Тойер уже много лет не вел протокол так внимательно, почти с терапевтической тщательностью, как при нынешнем опросе закоренелого безбилетника, который угрожал контролерам тупым кухонным ножом и посему был препровожден в их ведомство. Абсурдность внутреннего мира нарушителя почти не доходила до сознания гаупткомиссара, и это был либо очень хороший, либо весьма настораживающий знак. Тойер мысленно прикидывал в те минуты, не надеть ли ему, старому детективу, в знак протеста собачий ошейник.

Теперь крышки письменных столов опустели.

– Так что же мы будем делать? – вздохнул Тойер. – Может, повесим тут портрет Хонеккера, а? Вон какие у нас голые стены. Или комиссара Рекса. Хонеккера и комиссара Рекса.

– И портрет моей мамы, – ко всеобщему изумлению, проговорил Лейдиг: он бывал циничен только по отношению к Хафнеру. – По‑моему, мы не должны отвлекаться от темы.

Старший гаупткомиссар подумал, усмехнувшись в душе, что у него и тут вырывают тетрадь из рук, но заметил, что эта метафора не годится. У него ничего нельзя забрать из рук, ведь его руки давно уже вяло повисли вдоль туловища. Ему стало досадно.

– Хватит болтать, пора браться за дело, – язвительно буркнул он. – Итак, мы решили прогуляться в выходные по Старому городу и немножко понюхать, чем там пахнет. Каждый будет иметь при себе снимок Вилли. Я считаю, что глупо рассчитывать на быстрый успех этого узколокального мероприятия. И не изображайте из себя агентов ФБР, вы не американцы, а мальчишки из Пфальца!

Молодые люди смущенно молчали. Тойер угадал их намерения. Преодолевая собственное нежелание, он со вздохом продолжил:

– Встретимся завтра в одиннадцать на Бисмаркплац. – Хафнер обрадовано кивнул, явно надеясь, что ему там удастся принять меры против предстоящего утреннего бодуна. – Дальше пойдем по двое. Будем обращаться к прохожим выборочно, по принципу случайности; кажется, и Вселенная тоже возникла по этому принципу. Случайно. И не только она, а все вокруг. Даже Гейдельбергский замок.

– Это круто, – кивнул Штерн и обхватил себя руками за плечи, словно мерз. – Про Вселенную.

Ильдирим созерцала жалкое существо, сидевшее на скамье подсудимых. Это был неопрятный мужичонка с острым, твердым брюшком, настоящим пивным сталактитом. Сальные волосы, пористый нос. Она ненавидела его, и это поддерживало ее дух, но одновременно связывало ее с ним недобрыми узами, так как казалось, что и он, при всей своей ничтожности, тоже держался лишь за счет собственной ненависти. Ненависть не давала ему развалиться на гнилые куски.

Она начала свою речь:

– Господин Шнейдер в ночь на 23 декабря прошлого года привязал свою жену в их совместной квартире электрическим проводом к стулу.