В голове Ильдирим вдруг противно зазвенело.

– Так дело не пойдет, – заявила она громче и резче, чем хотела. – Бабетта, ты не можешь переселиться ко мне. Нет, так нельзя.

Девочка вскочила и уже хотела бежать прочь.

Ильдирим попыталась ее удержать.

– Ты только не обижайся на меня! Пожалуйста! Понимаешь… сейчас я устала. Приходи завтра утром, можешь и рано! – отчаянно крикнула она вслед девчушке. – Я всегда рада, когда ты заходишь.

Бабетта остановилась и повесила голову так, словно перешла в класс беспозвоночных. Потом поднялась на пару ступенек, словно ее притягивала огромная резинка. Ильдирим распахнула свою дверь и втолкнула туда малышку.

В кухонном шкафу дребезжали тарелки. Соседи сверху проводили натовские маневры. Молодая турчанка, которая сегодня только чудом удержалась на ногах, поскользнувшись на банановой кожуре, вдохнула порцию кортизона от астмы, затаившейся в ее бронхах, и, презирая себя за слабость, потянулась за красной пачкой «Голуаз», лежавшей на холодильнике. Но, увидев немой укор в глазах Бабетты, положила ее назад. Все же одна пачка держится еще со среды.

– А ты знаешь? У Петерскирхе похоронен купец из Сент‑Галлена, которого убили разбойники! – сообщила девочка со сладким ужасом в голосе.

Ильдирим шарила в холодильнике в поисках чего‑нибудь съедобного, прежде всего такого, что она сама охотно ела в детстве, – и потому слушала Бабетту не очень внимательно.

– Теперь в Старом городе уже никого не хоронят!

– Да‑да. – Бабетта потрясла крысиными хвостиками, словно рэгги‑басист. – Это мы сегодня по истории проходили. Двести лет назад. Потом разбойников поймали и повесили в Гейдельберге на рыночной площади. Ужас, правда?

Ильдирим остановила свой выбор на тосте, сливочном масле и мармеладе. Сладкое всегда в почете у детей. Сама она предпочла бы яичницу с ветчиной, завершив этот противный день греховной для мусульманки свининой.

– Сегодня у меня весь день ничего не удавалось, – сообщила она, наконец, и ее душа чуточку потеплела при виде того, как ее подружка увлеченно поглощает мармеладные тосты. Половина лица Бабетты сделалась липкой, как изнанка почтовой марки.

– У меня тоже, – с набитым ртом проговорила девчушка. – Я получила «неуд» за реферат о мостах. Если бы сейчас подводили итоги успеваемости, я бы осталась на второй год.

При всей любви к девочке Ильдирим не могла себе представить Бабетту в гимназии. Ей приходилось все время прогонять возникавшую в мыслях картину: повзрослевшая, раздобревшая фройлейн Шёнтелер когда‑нибудь станет неуклюже стучать по клавишам кассы в магазинчике фирмы «Альди».

– Вообще‑то сначала я и не собиралась приходить к тебе сегодня второй раз. Я уже тебе говорила, что у мамы в шкафу коньяк, и она достает его все чаще. Я даже удивилась, что она мне сразу поверила. Ведь у меня нет никакой подружки.

Ильдирим убирала со стола. Снег за окном падал все гуще, теперь он ей нравился. Может, он завалит вот так весь город, и все учреждения закроются.

– Я в самом деле радуюсь, когда ты приходишь, – повторила она, – но если ты останешься ночевать у меня, твоя мама может заявить в полицию, понятно? Этого никак нельзя делать.

Магическое слово «заявить» возымело действие, девочка с понимающим видом кивнула. Потом взглянула на усталую хозяйку дома:

– Мы с тобой чуточку похожи. У меня нет никого, кто меня любит, и у тебя тоже, верно?

Ильдирим пожала плечами, но промолчала.

– Ладно, я просто скажу, что поссорилась с подружкой. Мама поверит. – Бабетта встала и обтерла с лица мармелад тыльной стороной руки.

– Ты только выйди на парочку минут во двор, чтобы на тебя упали снежинки, тогда она скорей поверит.