– Интернет, тут вы правы… Глобализм, а‑а, глобализация. Это мой конек. Мои любимые случаи…

Неужели этот идиот‑прокурор не замечает, насколько он сейчас жалок? Перед ним сидит первый в его скудной карьере более‑менее глобально действующий преступник, а он ради дешевого отпуска готов целовать ему ботинки.

– …впрочем, встречаются у нас не слишком часто.

– Ну, доктор Вернц, может, вы позволите мне немного познакомиться с этим делом? Я уже сказал, это у меня вроде хобби, и, может, я продвинусь немного дальше благодаря наработкам прокуратуры…

Идиот думает. Видно, как он это делает, словно у него в черепной коробке находится логарифмическая линейка, очень тугая. Зашевелятся ли у него подозрения, удивят ли его весьма специфические интересы чужеземца, который еще только собирается изучать немецкую правовую систему? Он уверен, что этого не случится. Если бы люди умели думать правильно, мир выглядел бы совсем по‑другому. Его ненадолго огорчает мысль: мир умных никогда не станет его миром, – ведь только глупость способна привести его в бешенство. Он – это он, пока движим ненавистью. Но затем к нему возвращается оранжевая радость: мир – это то, чего ты хочешь, а не то, что есть. То, что есть, лишь инструмент.

– Ваш философ Хайдеггер был великим мыслителем.

Идиот озадаченно таращит глаза.

– О да, он писал чудесные книги… Подождите‑ка, как бы мне немного утолить вашу страсть? Как частное лицо… – Идиот размышляет, насколько он может пойти ему навстречу, чтобы не нарушить какой‑нибудь параграф. – Да, это я могу сделать. Я прикажу выдать вам документ, что вы официальный гость гейдельбергской прокуратуры. Возможно, это откроет для вас некоторые двери в учреждениях. Устроит вас?

Признательность, улыбки, рукопожатия. Он насвистывает, напевает. Рассказывает о завтрашней встрече с турецкой мочалкой, человечно и с благодарностью.

– Бедная фрау Ильдирим уже немного оправилась от шока и на этот раз вспомнит о вашем уговоре, я в этом уверен. Вы уж простите бедняжке ее промах, ведь она сидела напротив настоящего убийцы… Впрочем, ладно, господин Дункан. Вы сами разберетесь.

Ну конечно, он разберется. И добьется того, чего хочет.

Тойер и его подчиненные ломали голову. Ничего не скажешь: Зельтманн, возможно, был прав.

– Предположим, он невиновен… – некурящий Штерн тер себе виски.

Хафнер прикуривал вторую сигарету, хотя первая еще прыгала между его бессмысленно чмокавшими губами.

– …тогда хотелось бы знать, что его заставляет портить себе жизнь и сажать себя в дерьмо. Он нарушил закон, еще когда ворвался к Ильдирим, а теперь вообще исчез.

– Мы должны это выяснить. – Тойер вдруг подумал, что часто повторяется. – Возможно, есть радость и в падении. – Если она, радость, вообще существует на свете, добавил он мысленно. – Возможно, он не убивал Вилли, но вся эта история позволяет ему теперь подвести черту под неудавшейся жизнью. Так или иначе, но его жизнь уже никогда не будет такой, как прежде.

– Итак, допустим, – тут же встрял в разговор Хафнер, – кто‑то укокошит мать Лейдига, просто так…

– Просто так, – язвительно повторил Лейдиг. Остальные молчали, пораженные бестактностью Хафнера.

Но Тойер поспешил вмешаться, чтобы тупой комиссар не придумал чего‑нибудь и похлеще, и стал довольно сумбурно рассуждать вслух.