– Итак, – проговорил он, наконец, не отрывая глаз от надвигавшейся темноты, – если мы продуманно распределим работу, то, возможно, сумеем выяснить, что означали намеки Ратцера. Точка Омеги явно взята из области теологии, я сомневаюсь, что этот говнюк знал что‑нибудь еще. А Фаунс, вероятно, член какой‑нибудь организации. Сам я пройдусь завтра утром возле церквей в Старом городе. Остальные могут обойти еще раз питейные заведения, днем и вечером. Нужно узнать о Вилли все – в том числе и о его характере. И потом магазины 4‑ что он чаще всего в них покупал. Лейдиг, ты ведь разбираешься в таких вещах. А один из группы останется тут и будет выполнять роль фигового листка – в собачьем деле. Может быть, съездит разок в Хандшусгейм и лично побеседует с парой заявителей, по‑моему, это всегда оставляет хорошее впечатление. Может, нам даже удастся поймать виновника.

– Мне все равно, собаками заниматься или пивные обходить. – По лицу Хафнера было видно, что он солгал. – Вообще‑то я люблю собак.

– И пивные, – добавил Штерн. – Не‑е, брось, Хафнер, в Хандшусгейм поеду я. В конце концов, я ведь там живу. Моей жене не нравится, что вечерами меня постоянно не бывает дома.

Без большого восторга, но, как всегда, старательно Штерн положил в портфель материалы по делу об убийстве собак.

Бабетта сгрызла пять «Риттеров», а потом заснула на софе в гостиной. Ее старшая подруга неожиданно оказалась в затруднительном положении. Какое спальное место выделить девочке? Эту софу? Но Бабетта рано ложится, значит, Ильдирим останется вечером без телевизора и стереоустановки. Отдать ей широкую кровать в спальне? Тоже неудобство – молодая женщина раскидывалась во сне, принимала позу, похожую на свастику, и только так могла спать крепко. Если она уступит малышке кровать и переберется в гостиную – не избежать ей бессонницы.

Без сна, поэтому не в такой сомнительной позе, а просто лежа на спине, она глядела в потолок и обдумывала, как ей организовать дни и недели, когда у нее будет жить Бабетта. Что ей приготовить утром? Нужно ли пригласить няньку, когда она пойдет на встречу с этим проклятым Дунканом? Кого попросить об этом?

Он  отправляется на прогулку. Недовольство гложет его , он  мерзнет в ночной прохладе. У него  ничего не ладится. Тупость этого города давит на него . Впервые случилось так, что от невежества дойных коров он  получает больше неприятностей, чем пользы. Неужели тут никто не понимает, что речь идет о миллионах? Что представляют собой этнические махинации, если на местном сыре снят адрес производителя? Неужели немцы и дальше будут хвастаться тем, что стали выдающимися поборниками прав человека? Как холодно. Если люди чем‑нибудь хвастаются, то это быстро превращается в свинцовый ком, который бессмысленно висит над землей.

В паре метров от него  торопливо шагает по синусоиде молодой стройный парнишка. Один из тех маленьких говнюков, которых ловят на автомобильных кражах. Один из тех, кто винит общество в том, что не может освободиться из тупых оков своей личности. Какого наркотика он набрался?

Он  догоняет парнишку. У того волосы смазаны, словно он бармен или служащий отеля, а не шляется по улицам, чтобы наблевать в ближайшей подворотне. Мальчишка что‑то бормочет, хихикает. Что пил, дружок? Не горит ли у тебя желудок? Не желаешь ли прогуляться по городу, где каждая улочка, каждый переулок носят кукольное название? Где мы сейчас? На Пфаффенгассе . Чудесно, замечательно, с каким изгибом дома вписываются в улицу, очень забавно; кованые вывески под старину. Волосы пахнут кокосовым жиром. Может, у него есть подружка, которую он брутально трахает, делает ей больно, а она сквозь боль думает о кокосовых пальмах? Видит ли она пальмы, когда этот мерзавец ее мучает?

Он  видит эти пальмы, видит их перья на фоне голубого неба, длинные белые пляжи, на которых только он один.