Как жил этот маленький человечек? Как он ухитрялся много лет, если не десятилетий, появляться в одних и тех же местах и, по всей видимости, не сообщить никому ничего, кроме своего имени, – если это действительно его настоящее, а не вымышленное имя? Сыщик, склонный к меланхолии, решил, что это не так и трудно. Кто вообще слушает другого человека? И кого интересовал неприметный коротышка, ничем особенным не привлекавший к себе внимания – насколько можно было судить – и не обладавший хоть какими‑то признаками статуса. Разбогатеть с помощью фальшивых рефератов он не мог. Если же они были его единственным источником доходов, почему он не занимался чем‑нибудь еще? Разумеется, Вилли нарушал законы, но Тойер видел в нем не столько преступника, сколько маленького неудачника, покорившегося судьбе, человека, который, раз уж он не стал великим, вообще не хотел быть ни кем. Несмотря на всю болтовню о всеохватной Паутине, прозрачном как стекло гражданине и в итоге о всемирном Нечто, было по‑прежнему легко не существовать вообще. Правда, пока это было неизвестно, поскольку они не знали фамилии Вилли, но Тойер был уверен, что фальсификатор не числился ни в одном списке жителей Гейдельберга. Если он приехал учиться и нигде толком не зарегистрировался, то его нигде и не было. Наверняка его фамилию можно было бы найти где‑нибудь в другом городе, в каких‑нибудь старых университетских картотеках, но для этого опять же требовалось знать его фамилию. Как и прежде, успех могла бы принести лишь публикация его фотографии в газете, но ведь Зельтманн ни за что не отступится от своей точки зрения. Так что им придется двигаться дальше без помощи общественности.

Он представил себе жизнь Вилли. Вжиться в образ было нетрудно. Коротышка наверняка когда‑то влюбился в замок, залитый лунным светом, и сказал себе, что не сможет жить без Гейдельберга. Осенний ветер вызывал у него блаженный озноб. В одиночестве бывает своя сладость, комиссар это знал. Возможно, Вилли мечтал о любви. Тойер представил себе, как маленький человечек смотрел в ночь сквозь частый переплет старинного окна, ему даже показалось, что он слышит его чуть высокопарные мысли.

– Где‑то там, по узким улочкам, ходит моя любовь, – прошептал он, вжившись в роль коротышки‑фальсификатора.

Тем временем прямо возле него уселся невыносимо вонючий алкаш.

– У американцев экономика, а у нас, мой дорогой, у нас наука, – прогундосил злой дух. – Правильно я говорю?

Тойер бесстрастно мотнул головой:

– Ничего у нас нет.

Алкаш смерил его серьезным взглядом и потом спросил:

– Ты из наших?

– Я что, так выгляжу? – строго поинтересовался Тойер. – Или воняю?

– Глаза у тебя такие. – Голос пьяницы помягчел. – Как у кошки.

Тойер решил, что его оскорбляли и хуже.

– Пойду‑ка я за пивом. – Вонючка встал. – Пока.

Чему учился Вилли? Имеющиеся данные указывали на теологию, но это еще ничего не значило, тем более что скромница фрау Доротея Бухвальд – мысленно он именовал ее «предательницей» – упоминала также про его деяния в области изобразительного искусства. Если только эта дуреха чего‑нибудь не перепутала по своей простоте. Комиссар подумал о подделке гравюр, и тут внутри черепной коробки что‑то засвербило, но, пожалуй, это было не более чем шипение нейронов. Возможно, он видел фильм или читал что‑то такое, где действие происходило в мировых столицах, из которых он не знал ни одной?

Жизнь фальсификатора всегда вторична. Настоящее удовлетворение невозможно имитировать, разве что лишь мимолетные ощущения триумфа. Но потом что‑то случилось, в жизни Вилли произошло что‑то большое, с чем коротышка не сумел справиться. Возможно, это была любовь.

За спиной комиссара, в гимназии Гёльдерлина, началась перемена.