– Почему вы сказали «как раз»? – перебил его Тойер.

Бендт озадаченно посмотрел на него:

– Ну, потому что это так и есть. Дельфины умней, чем люди.

Комиссар решил впредь не задавать таких вопросов.

– Итак, продолжаю. Я всегда предполагал, что изучение теологии служило для господина Ратцера возможностью дистанцироваться от рационалистически мыслящего отца, и, соответственно, он выбрал себе темой побочные философские и религиозные школы, то есть иррациональное в иррациональном. Он хотел быть этаким святым, всегда одевался несовременно, и все в таком роде.

Тойер вспомнил описание, сделанное Ильдирим, и кивнул.

– Впрочем, он так и не нашел себе места в нашей зачастую туманной науке, – продолжал Бендт, как показалось комиссару, со слезой в голосе. – Он стремился к свету, но только тот, кто знаком с мраком, способен распознать свет.

К своему удивлению, комиссар был целиком согласен с этими словами.

– Итак, что оставалось несчастному? Одаренному математически, но росшему в атмосфере некоторой эксцентрики, видевшему цель своих усилий в профессии, для которой он не годился, поскольку у него отсутствовали необходимые для этого данные? Его просто невозможно представить себе попечителем душ, даже его собственной души! Что было ему делать?

– Не знаю, – вздохнул Тойер. – Я бы поменял профиль обучения.

Такая мысль Бендту, очевидно, никогда еще не приходила в голову; он тут же прогнал ее из своих возвышенных духовных сфер и вместо этого прошептал заговорщицким тоном:

– Мистика. Ратцер увлекся мистикой.

Тойер не совсем понял, о чем речь, но догадался, что это может иметь какое‑то отношение к точке Омеги. Последовавший вопрос повлек за собой пространный доклад профессора; перегруженный информацией гость не смог запомнить его целиком, однако профессорские лекции редко претендуют на это.

Во всяком случае, он узнал, что в конце XIX века был такой французский теолог по имени Пьер Тейяр де Шарден. В своих выдающихся работах, вызвавших огромные споры, он создал модель, включавшую в себя эволюцию жизни, развитие расширяющейся Вселенной, человеческую историю и Божий промысел; в центре же этой модели находилось слияние всех этих факторов. Следовательно, спасение рассматривалось не только с религиозной точки зрения, но и с естественнонаучной, «или, точней, так, что словами это не выразить».

К немалому удивлению комиссара, Бендт достал сигарету из ящика письменного стола с пластиковой фурнитурой и жадно закурил, не спрашивая, как это теперь полагается, возражает или нет его собеседник.

– Католики в конце концов его вышвырнули, – добавил он с безудержной радостью. – Но кардинальной ошибки Шардена они так и не распознали. Ее определил я.

Тойер с трудом удержался от вопроса – что, может, француз забыл про дельфинов?

– Он помещает Бога в луч времени, понимаете? Я как теолог не могу этого допустить! – Бендт почти кричал.

Тойер смущенно кивнул.

– Так не годится! Этого не может быть! – горячился профессор. – Это означало бы, что божественной реальности поставлен предел, некое «Стоп! Это все!» Это – извините, господин вахмистр, – кастрация Сына Человеческого, превращение его в евнуха Дарвина. Гегель невозможен без Христа, Христос же совершенно легко представим и без Гегеля.