Он  выходит из Института истории искусства и лениво движется к Главной улице. Сегодня нарядный город его  не раздражает. Справа тюрьма, и ему  это нравится – забавное вкрапление в нервирующий уют. И повсюду храмы Знания, вот сейчас он  идет мимо Семинара англистики, а романисты уже остались позади. Сколько народу толчется вокруг Знания и ничего не познает.

Итак, сегодня вечером он  все же встречается с турчанкой. Возможно, из этого что‑нибудь получится. Возможно, он  что‑нибудь узнает, возможно, трахнет ее. Он  фланирует по Главной улице, не замечая толп туристов, и представляет себе, как он  это сделает. Прежде чем выплеснуться, он  все больше заводится и удерживает свое добро. Если дамы после этого смотрят на него  большими глазами, между ним  и ими возникает стальная плита. Когда тянет в чреслах, он  настолько один, насколько это вообще возможно. Если все идет именно так, то хорошо, а если что‑то не получается, то женщина, едва она промокнет под ним, становится ему  настолько противна, что он  готов ее ударить. Но чаще сдерживается. Ему  все лучше удается владеть собой.

Умер ли мальчишка? Он не проверил, поскольку не было в том нужды. В конце концов, свиненыш его  не видел, а бессмысленное убийство противно ему , как всякому цивилизованному человеку. Вероятно, на него  подействовали запах и острое желание расколоть этот череп как кокосовый орех. На улице не было никого. В маленьких отелях не бывает ночного портье. Его  никто не заметил, это точно. Вокруг все выглядит так, словно ничего не произошло. Это произошло только для него . Он  смеется. Мысль о том, что он  трахнет эту турчанку, представляется ему  интересной.

Ганс Батист Бендт, профессор теологии и специалист по Новому Завету, был, казалось, припорошен тонкой меловой пылью. Тойер огляделся в его унылом кабинете, отыскивая учебную доску, но ее не оказалось. Единственным настенным украшением был зловещий африканский платок, на котором неумелыми было изображено копье, пронзающее мертвое тело Христа.

– Так‑так, значит, студент Ратцер оказался замешан в неприятной истории. – Ученый сцепил длинные пальцы и сунул их под нос.

Тойер сообщил ему лишь самое необходимое. Долго говорить ему не пришлось, вероятно, Ратцер был хорошо известен.

– Но я просто не могу себе представить, чтобы он способен был совершить что‑то действительно нехорошее, – продолжал Бендт. – Не могу себе представить как человек и как теолог тоже.

– В чем же разница? – искренне заинтересовался Тойер, но тут же пожалел о своем вопросе, так как профессор впал в долгое молчание и его испещренный морщинами лоб стал похож на линию самописца ЭКГ. Комиссар заметил, что впечатление пропыленности, по крайней мере частично, возникало оттого, что из всклокоченной шевелюры ученого сыпалась обильная перхоть.

– Разницы нет, – наконец, проговорил Бендт. – Вы совершенно правы. Во всяком случае, ее не Должно быть.

Тойер покорно кивнул.

– Да, Вольфрам Ратцер… Пожалуй, на факультете не найдется человека, который бы не знал его. Кажется, сейчас он записался уже на двадцать пятый семестр, а может, на двадцать шестой.